Имя Петра пользовалось таким обаянием в Средней Азии, что и хивинский хан просил себе прав русского гражданства, рассчитывая, что звание русского подданного защитит его от притязаний бухарского хана, считавшего Хиву своею данницею.

В сущности, расчет Хивы был весьма нехитрый: подчиниться номинально государю, который, по отдаленности, не мог пользоваться фактически никакими правами сюзеренства, было, конечно, выгоднее подчинения ближайшему соседу. Тем не менее Петр решил воспользоваться случаем подчинить себе среднеазиатские ханства — в действительности. Дабы овладеть единственным для России путем в Индию и Китай, страны богатые и для русской торговли пока недоступные, он указал для русской предприимчивости два направления: со стороны Каспия и со стороны Иртыша.

В этих направлениях и двинуты были первые экспедиции наши в Среднюю Азию для возведения опорных пунктов и расследования путей.

Еще в 1700 году прибывший посланец хивинский вручил Петру Великому грамоту хана Шаниаза, который просил принять его, со всем подвластным ему народом, в подданство России.

Грамотою, от 30 июня того же года, Петр Великий изъявил свое соизволение и подтвердил его впоследствии, в 1703 году, новому хану хивинскому Аран-Махмету, но ханы хивинские искали собственно защиты против Бухары, а Петр, занятый войнами со шведами и турками, не мог ничего предпринять в пользу ханов. Между тем, несмотря на принятие Хивы в подданство, у нас все-таки продолжались торговые сношения и с Бухарою, от которой Хива была вне зависимости. В 1713 году в Астрахань приехал некто Ходжа Нефес, садыр одного из туркменских колен, и сошелся с князем Самановым,[1] которому и передал, что желает предложить русскому царю завладеть страною при Аму-Дарье, где будто бы находится золотой песок. Он рассказал, что хивинцы, опасаясь России, засыпали то устье, которым Аму-Дарья впадала в Каспийское море, но прибавил, что можно без больших усилий уничтожить плотину и возвратить реке прежнее течение, в чем русским будут помогать и туркмены.

Саманов проводил Нефеса в Петербург и, при посредстве гвардии поручика князя Бековича-Черкасского,[2] представился вместе с туркменцем Петру Великому.

В то же время Петр Великий получил известие от губернатора сибирского князя Гагарина о том, что в Малой Бухарин, при городе Эркети (нынешний Яркенд), на реке Дарье находится золотой песок. Эркет или Яркенд стоит на р. Яркенд-Дарье, которую, очевидно, у нас считали с Аму-Дарьей тождественною. Предлагая завладеть городом Эркетом, кн. Гагарин считал нужным по дороге от Тобольска до Эркети построить крепости: первую на Иртыше близ Ямышева озера или Балхаша, а потом по усмотрению и другие. Он брался устроить крепости, оставить войска и даже содержать их из доходов Сибирской губернии.

Находившийся в то время в России хивинский посол Ашур-бек подтвердил показания кн. Гагарина и предлагал Петру Великому близ того места, где прежде впадала Аму-Дарья в Каспийское море, построить крепость и снабдить ее гарнизоном.

Война с Карлом XII была блистательно окончена, и на свободе Петр усердно занялся своею давнишнею мыслью открыть путь в Индию. Петр обласкал Ашур-бека, послал с ним в подарок хану 6 пушек с порохом и снарядами и поручил ему проехать в Индию, откуда привезти барсов и попугаев.

Впоследствии, когда сделалось известным об убиении хана, Ашур-бек был задержан в Астрахани, а пушки отобраны и, кажется, пошли с Бековичем.

Не столько золото, сколько возможность обратить величайшую из рек Средней Азии, Аму, в Каспийское море и тем открыть удобный путь сообщения России с отдаленнейшими странами, заставила Петра предпринять экспедиции со стороны Каспийского моря и Сибири.[3]

Начальником экспедиции от Астрахани в Хиву избран был лейб-гвардии Преображенского полка капитан-поручик князь Александр Бекович-Черкасский.

29 мая 1714 года состоялся царский именной указ об отправлении князя Александра Черкасского в Хиву с поздравлением хана по случаю вступления его на ханство, а оттуда в Бухару под предлогом торговли. Ближнему боярину и воеводе казанскому Салтыкову повелено было дать Бековичу тысячи полторы воинских людей, пять тысяч рублей денег на все расходы и сверх того исполнять без замедления все другие его требования.

13 августа того же года Бекович прибыл в Казань, а 28 октября в Астрахани отряд уже сел на суда (2 шкуны, 27 морских стругов и 1 буса).

Отряд экспедиции состоял из 1900 человек, в том числе 1650 человек регулярной пехоты. 7 ноября вся флотилия из «астраханских черней» вышла в море и направилась к Гурьеву-Городку; но по случаю льдов, затиравших суда, экспедиция принуждена была возвратиться в Астрахань в начале декабря, потеряв два струга при устье Урала и два при устье Терека.

Потребовав от Салтыкова высылки к весне в Гурьев-Городок 500 яицких казаков и распорядившись о пополнении своей флотилии двадцатью вновь изготовленными бригантинами, Бекович отправился в отечество свое Кабарду и, возвратившись к весне в Астрахань, пустился в море 25 апреля 1715 года, направляясь по-прежнему к устью Яика, где у Гурьева ждал уже высланный Салтыковым конный отряд яицких казаков. Сообразив под конец, что эту кавалерию взять на суда нет возможности, Бекович отпустил казаков домой, а с пехотою отплыл к Тюп-Карагану.

Отдохнув здесь и собрав от туркмен сведения о степени возможности направить Аму-Дарью по прежнему ее руслу, Бекович отправил астраханских дворян Федорова и Званского с туркменом Ходжой Нефесом для обозрения местности, а сам направился к Красным Водам, где предполагалось прежнее устье Аму и куда должна была прибыть рекогносцировочная партия названных дворян.

Партия эта двинулась на верблюдах по хивинской караванной дороге и, дойдя на 18-й день к урочищу Карагач, где их путь встречался с дорогою из Астрахани, они нашли здесь плотину в 5 верст длины, 1 ¹/₂ аршина вышины и 3 сажени ширины.

Река Аму, бывшая тогда в разливе, доходила до самого этого вала.

Осмотрев затем дол, бывший прежде, по уверению туркменов, руслом Аму-Дарьи, и убедившись в течение трехдневного пути по долу, что по обеим сторонам его есть следы селений и городов, а также бывших арыков (водопроводных оросительных канав), они направились на Красные Воды, по настоянию Нефеса, отказавшегося, несмотря на все просьбы русских дворян, вести их далее по руслу, из опасения нападений со стороны разбойничьих шаек. Также недалеко прошел и Тарановский, посланный из Красных Вод к урочищу Ата Ибрагим, до которого доходила первая партия; провожавшие его туркмены также отказались идти так далеко, и Тарановский возвратился назад, удовольствовавшись уверениями проводников, что дол действительно тянется вплоть до Каспия. Бекович также удовлетворился этими рекогносцировками, и легенда о древнем Яксарте приобрела в его глазах значение достоверного факта.

9 октября 1715 года экспедиция возвратилась в Астрахань.

Получив донесение Черкасского о результатах рекогносцировки, Петр I указал отправить флота поручика Кожина для описи берегов Каспия.

Вызванный в Петербург, Бекович поехал вслед за Петром в Ригу, сумел внушить государю надежды на успех вторичной экспедиции и получил за понесенные уже труды чин капитана гвардии.

Новою, написанною самим Петром инструкциею, заключавшей в себе 13 статей, повелевалось князю построить при бывшем устье Аму у Красноводского залива крепость на 1000 человек; другую построить у вала, что найден на уроч. Карагач.

Если окажется возможным обратить реку на старое русло и запереть проток ее к Аральскому морю, то перекопать старую плотину и устроить новую.

По приезде в Хиву склонить хана к русскому подданству, обещая наследственность ханского достоинства в его роде и русскую гвардию, которую, однако ж, он должен содержать на свой счет. Если это условие покажется тяжелым, то дать войску содержание от России, но только на один год. Если хан согласится на эти условия, то снарядить при его помощи две экспедиции, которые и отправить с караванами: одну к городу Эркети,[4] а другую с Кожиным «под видом купчины» в Индию к Моголу. Обе экспедиции должны были разведать пути и описать их подробно.

Во время пребывания в Хиве Бекович должен был разведать о бухарском хане и предложить ему также русскую гвардию, так как и там ханы «бедствуют от подданных».

В экспедиционный отряд поступили следующие войска:

а) Пехота: из губернии Астраханской, Казанской и Воронежской — полки: астраханский подполк. Кушникова в 1373 человека, казанский подполк. Хрущова в 1254 человека и азовский подполк. фон-дер Виндена в 1100 человек, всего 3727 человек.

б) Кавалерия: драгунский полк майора Франкенберга — 617 человек, сводный из 5 эксадронов пензенских драгун и одного эскадрона из пленных шведов, живших в Астрахани.

в) Казаки: 15 сотен яицких атамана Бородина — 1500 человек и 5 сотен гребенских атамана Басманова 500 человек, всего 2000 человек.

г) Артиллерия: команда из 26 человек. Разного калибра орудий 22.

д) Морская команда — 232 человека, из них: 71 матрос, 146 новобранцев из солдатских и садовничьих детей, 4 офицера, 1 штурман и 10 нестроевых.

Кроме того при отряде состояло: 1 инженер и 2 ученика для руководства при построении крепостей, 4 лекаря, 21 человек дворян, 2 толмача, 15 писцов и 8 чиновников провиантского и комиссариатского ведомства (из них два фискала для наблюдения за остальными шестью).

Всего в отряде было 6655 человек. Провиант на солдат, драгун и казаков выдан из Казани на год, а из Астрахани, в морской поход, — на полгода.

Сверх провианта выдано на каждого солдата и драгуна по полупуду рыбы — сазанов или осетров коренных, да вина и уксусу по ведру на человека и по шубе каждому.

Жалованье штаб- и обер-офицерам регулярных войск определено выдать за год полное, армейское, а нижним чинам по 15 алтын в месяц.

Для купеческого каравана в Индию было накуплено товаров на 5000 р.

Флотилия экспедиционного отряда состояла из 138 разных судов.

Снаряжение экспедиции обошлось в 218 031 р. и 30 алтын с полушкою.

В день отплытия из Астрахани (в половине сентября 1716 г.) Бековича поразило большое несчастие: жена его и две дочери утонули. Это сильно подействовало на князя и, лишив его душевного спокойствия, впоследствии отразилось и на его умственных способностях. Оставив в Астрахани кавалерию, Бекович отправился с пехотою на судах к восточному берегу Каспия. Тюп-Караган, представляя удобный промежуточный пункт между Астраханью и Красными Водами, обладая к тому же хорошим якорным местом, был избран Бековичем для укрепления, которое и названо было именем св. Петра; здесь оставлен полк Хрущова.

Место, однако же, было выбрано неудобное: на бесплодной и безлесной косе, пресной воды вовсе не было, а в колодцах она становилась горько-соленою уже через сутки после их выкапывания, и потому приходилось постоянно зарывать старые и выкапывать новые колодцы.

С Тюп-Карагана отправлены были два посольства: Воронин и Святой в Хиву сухим путем и Давыдов в Бухару, через Астрабад, куда его должен был доставить Кожин; но этот последний не исполнил поручения и, придя в Астрабад, не пустил на берег ни Давыдова, ни его спутников, несмотря на то, что хан астрабадский выслал проводников и лошадей для посольства.

Оставив в креп. Св. Петра казанский полк Хрущова с 11 пушками и отплыв еще 120 верст, Бекович остановился в заливе Бехтир-Лиман (выше зал. Киндерли), который назвал своим именем — Александр-Бай. Тут заложена была другая крепость, также названная по имени Бековича Александровскою, на месте весьма удобном к защите, почему в гарнизоне оставлены были только три роты казанского полка. Впоследствии, когда Бековичу пришло в голову прибавить к своему титулу еще громкое и грозное «Девлет-Гирей», т. е. покоритель царств, то и крепость эту он переименовал в «Девлет-Гирей». 3 ноября князь Бекович прибыл к Красным Водам и заложил здесь третью и последнюю крепость, у входа в Балканский залив.

Сюда же прибыл и Кожин, ложно уверявший Бековича, будто хан астрабадский отказал в пропуске подпоручику Давыдову чрез персидские владения по причине происшедшего будто бы в Персии бунта.

Для постройки крепости оставлен был фон-дер Винден с азовским или коротояцким и астраханским полками, половина которых была еще «не в приезде, понеже их погодою морского разнесло и выметало по берегам на персидский кряж и на трухменской».[5]

Как и в Тюп-Карагане, место было выбрано на безводной и безлесной косе, где в колодцах вода «малым отменна от морской и пески от моря потоплыя и вонь непомерная».[6] Протесты Кожина и фон-дер Виндена, отказывавшегося даже от командования, ни к чему не повели. «Делай то, что велят, ты оставляешься на пробу», — ответил Бекович и уехал в Астрахань. Проба эта обошлась гарнизону недешево: из 2473 чел. к весне 1718 года осталось только 300 с небольшим, а в Тюп-Карагане «и еще злее», как выражался Кожин. Таким образом, совершенно неизвестно для какой надобности, Бекович изменил приказ Петра I и вместо одной крепости построил три, куда и засадил почти всю пехоту свою, т. е. самый надежный элемент своего отряда… Главная и большая часть войск экспедиции, совершенно бесполезно для дела, оставлена была умирать в безводных и вонючих пребрежных укреплениях.

Самый путь избран был Бековичем, также вопреки воле Петра, не от Красных Вод по старому руслу Аму, а от Астрахани…

Немудрено, что подчиненные перестали доверять ему, а когда он вырядился в азиатский костюм, обрил голову и принял титул Девлет-Гирея, т. е. покорителя царств, то подозрение этого кабардинского князька в измене зашевелилось в умах русских людей, отданных ему в команду…

Он изменил вере отцов ради женитьбы на христианке, дочери русского влиятельного князя, а братья его остались мусульманами и, конечно, как все мусульмане, не могли относиться к нему по-прежнему. Когда жена и дети Бековича погибли, то весьма возможно, что эту катастрофу и родственники его, и сам он объясняли себе как наказание, ниспосланное Аллахом за измену вере отцов… Что могло теперь удерживать его в христианстве?

Если два брата его, Сиунча и Ак-мурза, приехали потом в отряд с несколькими узденями-мусульманами, то не ясно ли, что с ним примирились? Облекшись снова в татарский костюм, обрив голову и переменив самое имя, не обратился ли Бекович снова в прежнего татарина, хотя по внешности? А затем: погубив всю пехоту, более 3000 человек, еще до настоящего похода, а в походе предав и драгун хивинцам, разве он не загладил свой грех перед Аллахом и не поступил с русскими по рецепту Конрада Валленрода?

Возвратившись 20 февраля 1717 года на верблюдах в Астрахань, Бекович занялся приготовлениями к четвертому своему походу.

Кожин не хотел уже исполнять поручений князя Черкасского, не хотел участвовать в предполагаемой экспедиции, доказывая, что она не удастся, и требуя особого поручения в Индию. Он получил извещение от Аюки-хана калмыцкого, что Хива собирает войска, чтобы встретить русских с оружием, что русские не найдут там ни воды, ни сена, что хивинцы хотят идти на красноводское укрепление и что посланных князем Черкасским гонцов держат «не в чести».

Кожин известил об этом государя, генерал-адмирала графа Апраксина и князя Менпшкова, обвиняя Бековича в намерении «изменнически предать русское войско в руки варваров», а сам возвратился в Петербург. За такой самовольный поступок он был предан суду, но впоследствии, как кажется, прощен, когда предсказания его оправдались. Слухи, сообщенные Аюки-ханом, были подтверждены и письмом из Хивы от Воронина и Святого.

Воронина держали под караулом до прибытия хана из похода, но и тут хан допустил Воронина к себе для свидания только через месяц и потом, приняв грамоты и дары, не давал ему никакого ответа и не отпускал обратно в Россию. В Хиве действительно собирались войска и уже отправлен был передовой отряд в 1000 человек навстречу русским. Таким образом князь Черкасский знал о приготовлениях хивинцев, но надеялся с ними справиться.

В состав отряда сухопутной экспедиции было назначено:

а) пехоты: две роты солдат, посаженных на лошадей, 300 чел.

б) кавалерии: драгунский полк 600 чел.

в) иррегулярных войск: яицких казаков 1400 чел., гребенских казаков 500 чел., черкесских узденей (с Сиюнчем и Ак-мурзой, братьями Бековича) 22 чел., юртовских татар (калмыки) 32 чел., нагайских татар около 500 чел.

г) артиллерийских и морских чинов следует полагать около 100 чел. Всего 3454 чел. при 6-ти орудиях. Купеческий караван при отряде составился из 35 купцов (в том чисел 13 русских) со 161 чел. прислуги.

При отряде состояли: князь Саманов (Заманов), несколько астраханских дворян, подьячих и толмачей; проводником был прежний туркменец Ходжа Нефес.

Следовательно, всего в отряде должно полагать 3646 человек и из них пехоты только 300 человек!

Войску отпущено трехмесячное продовольствие, артиллерийские и другие припасы; под 2 роты пехоты куплено 297 лошадей, а под тяжести — 200 верблюдов. Казаки имели своих вьючных лошадей; драгунам куплено по 1 лошади на 2-х человек; кроме того под тяжести взято у астраханских, красноярских и других жителей до 300 арб и немалое число телег.

На Святой неделе 1717 года, в конце апреля, яицкие и гребенские казаки под командою секунд-майора Пальчикова выступили к Гурьеву со всеми лошадьми остального отряда (пехота, драгуны, уздени и проч.), отправлявшегося на судах неделею позже к тому же Гурьеву.

Из лагеря под Гурьевым Бекович отправил 100 человек яицких казаков для усиления тюп-караганского гарнизона, который потерял за зиму до 500 человек умершими (из 1254 чел.). Бекович рассчитывал пополнить отряд туркменами, подвластными Аюки-хану, но туркмены, отговариваясь сильными жарами, прислали только 10 человек, с проводником Кашкою. Туркмены, как оказалось, уже снеслись с Хивою и держали нейтралитет до чьей-нибудь победы. Под Гурьевым Бекович простоял без всякой надобности около месяца… Пропустив прохладное время, отряд точно дожидался жаров.

Стоянка здесь ознаменовалась ночным нападением каракалпаков, угнавших всех казацких лошадей и захвативших 60 казаков, стороживших табуны. Бекович, однако, пустился в погоню, выручил пленных и захватил еще несколько каракалпаков.

В начале июня, следовательно, в самое трудное для степного похода время, отряд выступил из Гурьева в поход. Так как из похода почти никто не вернулся, то сведения о событиях добывались допросами проводника Ходжи Нефеса и казака из татар Урахмета Ахметева. Числа их не сходятся день в день, но все-таки приблизительно отряд выступил 8 июня, после Троицы.

Оставив слева большую караванную дорогу в Хиву, отряд направился, «для ради конских кормов и воды», малою, новою дорогою, которая шла поблизости морского берега и пересекала много речек. Через 8 дней отряд был уже на Эмбе, пройдя усиленными переходами, без дневок, 300 верст. Отдохнув здесь два дня, отряд двинулся к урочищу Богачат, откуда уже следовал по большой хивинской дороге на колодцы Дучкан, Мансулмас и Чилдан. Здесь на ночлеге бывшие при отряде калмыки и туркмены, вместе с проводником Кашкою, бежали — частью в свои аулы, частью в Хиву. Проводником сделался Ходжа Нефес, который и повел отряд на колодцы Сан, Косчигозы, Белявли, Дурали и Ялги-су, или, вернее, Янгису.[7] Отсюда (за 8 дней хода до Хивы) Бекович отправил в Хиву дворянина Керейтова со 100 казаками для уверения хана в мирной цели своего посольства. Это было совершенно напрасно, потому что нисколько не гармонировало с титулом султана и «покорителя царств», который принял Бекович с начала похода. Бекович явно искал популярности у туркмен: обрил себе голову, надел черкесский костюм и намекал, говорят, что он и сам может быть ханом в Хиве.

Оставив при колодце Янгису до 1000 худоконных казаков со многими отсталыми, отряд направился на колодезь Шем-милдун, реку Каракуммет и речку Акуль, которые обе выходят, по словам Нефеса, из Аму-Дарьи.

Ни на одной карте нельзя найти ни одного из упомянутых названий, а существование на западном берегу Аральского моря развалин крепости Девлет-Гирей, построенной, судя по преданиям туземцев, Бековичем, окончательно сбивает исследователя. Профессор А.И. Макшеев в своей книге «Исторический обзор Туркестана» считает реку Каракуммет и урочище Кара-Гумбет у озера Айбугир, ныне высохшего, тождественными; а речку Аккуль (по-русски — «белое озеро») — за тот же Айбугир. Ни подтверждать, ни опровергать этого совершенно невозможно, хотя можно допустить, что проводник Нефес умел различать озеро от речки и что речками могли называться большие арыки, капризно изменявшие данное им рукою человека направление. Под Ташкентом мы знаем арыки Бос-су и Чаули, которые теперь на канавки не похожи и называются речками. То же самое было возможно 180 лет назад и в Хивинском ханстве.

Эта путаница проще всего объясняется тем, что маршрут этот записан со слов неграмотного проводника-туркмена, который мог и забыть названия за неимением карты, если не сделал этого с умыслом. Ведь ему не прошло бы даром, что он бежал из отряда, если бы это узнали при его опросе. Он был, конечно, не настолько прост, чтобы в этом сознаваться… Во всяком случае, можно допустить, что с устья Эмбы Бекович прошел кратчайшим путем к Аральскому морю, заложил на берегу его укрепление Девлет-Гирей и затем двинулся в Хивинский оазис.

На приложенной карте Средней Азии, составленной по ряду съемок со включением самых последних с карты Главного штаба, нет ни одного из названий урочищ и колодцев маршрута Нефеса. Поэтому на карте обозначен путь экспедиции наиболее вероятный, мимо озер Сам и Асмантай, доведя его только до Хивинского оазиса. За 200 лет, конечно, многие урочища и колодцы могли исчезнуть, а явились новые, и потому для предположений имеется известный простор, города же остались и тут простора нет. На наших глазах известный залив Аральского моря Айбугир пересох и исчез не только с карт, но и в местных названиях прежних урочищ.

Принимая на веру показания Нефеса и татарина Ахметева, окажется, что к 15 августа отряд был уже на Карагаче, при озерах или разливах Аму-Дарьи, в 150 верстах от Хивы, и таким образом прошел голою степью до 1350 верст в течение 65 дней и в самое жаркое время года, когда обыкновенно стоит свыше 40° по Реомюру.

Почти на каждом привале и ночлеге приходилось рыть множество (до 35) колодцев в 2–4 сажени глубиною, и, таким образом, войска не знали отдыха. Такой тяжелый поход, в самое жаркое время, каковы июнь и июль месяцы, сопровождался, конечно, значительной убылью верблюдов и вьючных лошадей. Частые дневки для отдыха мало помогали в этом отношении, и мы видели, что на колодце Ялгысу или Янги-су пришлось оставить 1000 казаков с присталыми конями. Спасшийся из плена казак Федор Емельянов на допросе показал, что, начиная от Гурьева до Хивинской земли, «провианту побросано и отсталых лошадей дорогою покинуто многое число… За дальностью и за недовольством кормов лошади многие пристали».

Между тем, вслед за прибытием в Хиву бежавших из отряда проводников-туркменов, хан Ширгазы приказал заключить Керейтова и его конвой по тюрьмам, а сам поспешил собрать, сколько мог успеть, войска. Чтобы удостовериться в характере посольства, хан послал в отряд своих узденей с подарками Бековичу, который не принимал послов в течение двух дней, пока не подошли остававшиеся на Ялгысу 1000 казаков.

Это было сделано с целью показать хивинцам силы отряда. Слухи о многочисленности хивинских войск (их было на самом деле 24 000) подействовали и на Нефеса, который также бежал от русских. Князь Бекович, узнав о приготовлениях хана к войне, расположил отряд тылом к воде, оградив его с прочих трех сторон телегами и арбами.

На другой же день по прибытии русских к Карагачу 60 казаков, посланных на рыбную ловлю, были захвачены в плен, а 17-го числа к отряду подошла хивинская конница, которая без всяких предварительных объяснений понеслась в атаку.

Бой продолжался до ночи, при наступлении которой хивинцы отступили версты на две и расположились табором, охватив им отряд русских в виде полумесяца.

Предвидя новое нападение, Бекович окопал лагерь свой рвом и валом, который и вооружил своими шестью пушками. На следующий день бой возобновился и продолжался еще двое суток сряду (другие уверяют, что бой длился даже 5 дней). Вооруженные преимущественно сайдаками (луками), хивинцы, конечно, не моши причинить русским значительного вреда за закрытиями, а сами терпели от нашей артиллерии и ружей значительный урон. Вся наша потеря заключалась в 10 убитых. Видя безуспешность своих нападений, хивинцы приступили к переговорам.

Посол хивинский оправдывался, что нападение на наш отряд сделано без повеления хана и до его прибытия к войску.

Между тем хан Ширгазы собрал совет и предложил коварный план, придуманный его казначеем: войти в переговоры, заманить к себе русского предводителя и заставить его разделить войско на мелкие отряды, под предлогом размещения его на зимние квартиры по разным городам.

В русском лагере также совещались на военном совете. Майор Франкенберг и другие офицеры высказались решительно против переговоров; один Саманов был за них, и Бекович принял его мнение, основываясь на том, что отряд сильно утомлен, а лошади и верблюды, находившиеся тоже в окопах, не могли оставаться без пастьбы.

Во время этих совещаний, утром 20 августа, хивинцы возобновили нападения; но когда Бекович потребовал через одного татарина объяснения, то хан отвел свои войска в таборы, известив, что нападение произведено без его ведома туркменами и аральцами, а для большей убедительности хан показал нашим посланцам двух туркмен, из числа виновных будто бы в нападении, которых водили перед всем войском на тонкой веревке, продернутой одному в ноздрю, а другому в ухо.

Вскоре затем явились в русский лагерь два хивинских уполномоченных — Кулумбай и Назар Ходжа, с которыми и заключен был предварительный мирный договор, утвержденный с обеих сторон клятвою, причем эти уполномоченные целовали Коран, а князь Черкасский — крест. На другой день хан пригласил князя Бековича в свой стан для торжественного приема и для переговоров. Бекович тотчас отправился, вместе с братьями своими, Самановым и свитой, в сопровождении 700 человек казаков и драгун. Ханское войско разделилось и пропустило их к шатрам ханским, вблизи которых приготовлены были шатры и для Бековича.

На следующий день хан принял князя Черкасского, который подал ему грамоту и царские подарки, состоявшие из сукон, сахара, соболей, 9 блюд, 9 тарелок и 9 ложек серебряных и проч. Хан уверял его в добром расположении своем к русским, подтвердил клятвою и целованием Корана мирный договор, заключенный Кулумбаем и Назаром Ходжой, и угощал Бековича и Саманова обедом, в продолжение которого играла русская военная музыка.

После этого хан, со всем своим войском, двинулся назад к Хиве; с ними пошел и русский отряд. На другой день хан возвратил назад подарки с упреком, что сукна доставлены «драные», тогда как в царской грамоте значатся цельные. Разодрал сукно (на куски по 5 аршин) Саманов, с целью извлечь из этой операции какую-то выгоду, «чтоб им чем можно выехать назад». Черкасский горько упрекал Саманова за эту проделку и даже плакал, но, не желая обнаружить истину, объявил, что это были его собственные подарки, а что царскими он будет дарить хана после.

Действительно, впоследствии Бекович снова дарил хана и его приближенных.

Перед отправлением в Хиву князь Бекович послал дворянина Званского известить майора фон Франкенберга и Пальчикова о дружеском приеме хана и своем отъезде в Хиву, причем предписывал им идти за ним следом со всем остальным отрядом.

Следуя через урочище Старая Хива (Куня-Ургенч) и аральские пашни, хан расположился лагерем близ гор. Порсу на большом арыке Порсунгул, в двух днях пути от Хивы. Здесь Бекович имел новое свидание с ханом и вручил ему новые подарки. Главный отряд наш расположился верстах в трех от хивинского лагеря, так как ближе к Ставке Бековича не допустили хивинцы. На третий день хан объявил, что он не может поставить на квартирах в одном городе такой значительный отряд и потому просит разделить войско на несколько частей для отвода на квартиры в ближайшие к Хиве города.

К удивлению, Бекович согласился исполнить желание хана и дал фон Франкенбергу и Пальчикову соответствующие приказания, отпустив с хивинскими рассыльными и большую часть своего конвоя, т. е. 500 человек из 700, в русский лагерь.

Офицеры наши, менее князя доверчивые, поражены были нелепостью такого приказания. Узбекам, явившимся с предложением разделить отряд и идти с ними на квартиры, фон Франкенберг с неудовольствием объявил, что русским отрядом командует не хан, а князь Бекович. Два письменных приказания Бековича также не были исполнены. Дело казалось этим бравым офицерам так ясно, нелепость приказания была им так очевидна, что только после личного объяснения с Бековичем фон Франкенберга, ездившего для того нарочно в хивинскую Ставку, и только после угроз военным судом оба эти офицера предались на волю Божию и, разделив отряд на пять отдельных частей, распустили людей с присланными узбеками.

Таким образом, небольшие команды русских, в 450–500 человек, разошлись во все стороны под конвоем хивинцев, принимавших как будто дорогих своих гостей и разводивших их по квартирам. Хивинцы только того и ждали: еще не успел князь Черкасский слезть с коня, отдав последние приказания уходившему от него отряду, как хивинцы бросились на оставленный им при себе небольшой конвой и частию изрубили, частию взяли его в плен и ограбили. Экономов, князь Саманов и князь Черкасский, раздетые донага, были изрублены на глазах хана. Такой же участи подверглись и остальные отряды русских. Они перенесли столько трудов и лишений, так мужественно боролись и с природой, и с людьми, и все это как будто для того только, чтобы бесславно погибнуть в виду цели!

Истреблены, впрочем, были не все: наиболее сильные отобраны как рабочая сила. Их употребили на рытье каналов-арыков, и самые большие из них, как, например, Палван-Ата, по преданию, существующему в Хиве, выкопаны были русскими. Пленные шведы копали у нас Ладожский канал, стало быть, это было в порядке вещей. Наибольшее участие в избиении русских принимали жители г. Порсу, и во время хивинской экспедиции 1873 года потомки их жестоко поплатились по чистой случайности, так как наши и не знали даже, что имеют дело именно с теми, на ком лежала русская неотомщенная кровь.

Хан с торжеством возвратился в Хиву, встречаемый радостными толпами народа. С отрубленных голов снята была кожа и набита травою. У Адарских ворот на особо устроенной виселице выставлены были приготовленные таким образом головы Саманова и Экономова. Голова же Бековича отправлена была к хану бухарскому; но тот не принял послов, велел встретить их на дороге и сказать: «Если их хан людоед, то пусть обратно отнесут ему голову; а я не принимаю участия в его поступке».

Факт истребления русского отряда рассказывается еще и так:[8] во время переговоров Бекович требовал, чтобы запрудили русло Аму-Дарьи, шедшее в Аральское море и, напротив, разрушили плотину, отклонившую реку от направления к Каспию. Хивинцы отговаривались труцностию выполнить эту задачу, и Бекович решился сделать это сам. Взяв аманатов, он заставил вести себя к Аму-Дарье, где надо было строить плотину, чтоб отвести реку от Аральского моря.

Проводники повели русских безводными степями, и когда на шестой день жажда заставила русских разделиться отрядами, чтобы скорее найти воду, то хивинцы разбили их по частям.

Рассказ этот отчасти правдоподобен, пока дело идет об отводе р. Аму в Каспийское море: заветная мечта Великого Петра, конечно, должна была напомнить о себе первою, как только хивинцам можно было уже приказывать. Что касается до безводных переходов, то легендарность рассказа делается очевидною: стоя на большом арыке, в двух днях пути от Хивы и, значит, во всяком случае не далее как в четырех днях от р. Аму, странно было бы идти к реке пять дней, да вдобавок с какою-то болотною водой, шторой всегда не хватало на отряд.

Замечательно, однако ж, что братья Бековича, с узденями, были отпущены на родину… Почему такая милость? Ради их мусульманства или предательства? Основываясь на неточных сведениях, сообщенных Нефесом, можно бы принять, что все число погибших и попавших в плен из отряда Бековича простиралось до 3000, а так как из Гурьева он выступил с 3646 чел., то недостающие 646 чел. могут быть отнесены на убыль в походе. Убыль в ¹/₄ наличного числа людей можно считать ничтожною ввиду неизбежного изнурения от громадности трудов и лишений; усиленные переходы в самую знойную пору оказались вовсе не так губительны, как можно было ожидать.

Приведя мнения лиц, писавших ранее о походе Бековича, что причинами гибели 3 ¹/₂ -тысячного русского отряда были коварство хивинцев, измена Аюки-Хана калмыцкого и неразумная доверчивость Бековича, происходившая от нравственного его расстройства вследствие семейного горя, Макшеев говорит, что «немаловажною причиною… было также странное и двусмысленное положение Бековича, как мирного посланника с одной стороны и предводителя военного отряда, следовательно, неприятеля, — с другой». Макшеев разделяет это мнение, считает его справедливым, и потому можно бы подумать, что и он с Веселовским на месте Бековича также переселился бы в хивинский лагерь в качестве мирного посла и оттуда рассылал бы войскам глупые приказания в качестве военачальника!

Виноватым оказывается один Петр Великий, соединивший в одном лице две несовместимых обязанности! Но если мы обратим внимание на то, что Бекович вместо одной крепости на Каспии, как было поведено Петром I, построил еще две ненужных и негодных, куда и засадил всю свою пехоту «на пробу», если припомним, что у фон Вендена в азовском и астраханском полках из 2473 чел. на Красных Водах погибло за зиму 2173 чел., а на Тюп-Карагане у Хрущева, в Казанском полку, из 1254 чел. пострадали, по свидетельству Кожина, почти все[9] без всякой пользы для похода в Хиву; если, наконец, укажем, что в четвертую свою экспедицию он простоял у Гурьева, без всякой надобности, лишний месяц и тронулся в поход только с наступлением жаров, а затем, одержав победу над хивинцами, отдал свои войска в распоряжение хана для размещения будто бы по квартирам, то объяснять все это нравственным расстройством будет трудновато. К тому же о зимних квартирах в августе, при хивинском климате, и думать рановато. Надо было захватить любой город и основаться в нем.

Весь урон, причиненный безумными распоряжениями православного татарина, превысил 6000 чел. и 6 орудий.

Весть о плачевной участи экспедиции князя Черкасского прежде всего дошла в новые укрепления при Тюп-Карагане и Красных Водах; креп. Св. Петра еще не была окончена, а между тем, с получением печальной вести, начались нападения туркмен. На военном совете решено было прекратить постройку крепости в предположенных размерах и, ограничившись готовыми уже постройками, замкнуть занятое ими пространство забором и обнести валом. Недостаток дров, которых нельзя было найти ближе Астрахани, вынудил командирование туда части гарнизона, достигшей благополучно цели назначения, но не возвратившейся назад, так как море уже замерзло.

В Красноводской крепости известие получено еще в августе от туркмен, которые напали на команду, посланную за дровами, и захватили 26 человек в плен. Подступив затем к крепости, они объявили высланному для переговоров переводчику, что отряд князя Черкасского истреблен и что они намерены овладеть крепостью. 10 сентября они и действительно напали на крепость с сухого пути и с моря, ворвались в нее, но были выбиты. Устроив на косе, соединявшей крепость с материком, ложемент из мучных кулей, гарнизон отбил еще несколько нападений туркменов, но уже было очевидно, что, по крайнему неравенству сил, долго держаться было невозможно. Собранный военный совет решил оставить укрепление и возвратиться в Астрахань на судах, омелевших при крепости. 3 октября весь отряд сел на суда и отплыл в море, но буря разнесла суда, из которых некоторые потерпели крушение, а другие были прибиты к устьям Куры, где и прозимовали, и только весною 1718 г. возвратились в Астрахань. Погибло в море до 400 человек.

Еще в сентябре 1717 г. сенату было донесено из Астрахани о печальном исходе хивинской экспедиции; Петр Великий прислал приказание казанскому губернатору усилить гарнизоны на Тюп-Карагане и Красных Водах, но это приказание опоздало, так как гарнизоны уже оставили укрепления и воротились в Астрахань.

Так окончилась знаменитая по преодоленным трудностям и первая русская экспедиция в степи Средней Азии, подававшая вначале столь блестящие надежды.

Напрасно сваливать вину на калмыцкого хана Аюку, на проводников и прочих. Отряд дошел и победил — значит, разные предшествовавшие обманы влияния на исход дела не имели.

Вся вина падает на фон Франкенберга и Пальчикова, не сумевших отличать законных приказаний от незаконных и повиновавшихся начальнику, который, во-первых, был полусумасшедшим, а во-вторых — в плену. Приказание, о котором идет речь, мог отдать либо изменник, либо полоумный. Ничтожному отряду в 3000 чел. нельзя расходиться среди враждебного населения и сдаваться на его милость и добродушие.

В цельной массе такой отряд, с лучшим вооружением, чем у врага, представлял уже силу, для которой вопрос о сдаче на милость врага даже не должен был существовать. Если приказание разойтись отдаст изменник, передавшийся неприятелю, то приказание незаконно и Франкенберг с Пальчиковым не имели права исполнять его. Если Бекович не был изменником, а только душевно-больным, то приказания его являются нулевыми, как бред, ни для кого не обязательный, и исполнять их преступно. Если он, перейдя в лагерь хивинцев, боялся их и передавал своим лишь приказы хана, то опять его приказы незаконны, ибо это приказы врага.

Неудачи нисколько, однако ж, не отклонили Петра от его видов на Среднюю Азию. Возвратясь из-за границы, 10 октября 1717 г. государь в торжественной аудиенции принял бухарского посла, который, став на колени, поклонился царю от лица хана. Затем посол поздравил царя с победою над шведами и просил от имени эмира прислать в Бухару девять шведок и отправить послом «разумного человека». Петр воспользовался случаем и назначил послом в Бухару весьма образованного итальянца, служившего секретарем ориентальной экспедиции посольского приказа, по имени Флорио Беневени. Ему поручено было утвердить русское влияние в Бухаре и «буде возможно заключить с нею оборонительный алианц», а хану предложить гвардию из русских. Кроме того Беневени должен был собрать сведения о торговле и особенно разведать о реках золотоносных.

В сентябре 1718 г. наш посол выехал из Москвы и, нагнав в Астрахани возвращавшееся бухарское посольство, условился с последним относительно дальнейшего направления пути. Решено было ехать на Шемаху, через Персию (Шемаха тогда принадлежала Персии). В июле следующего года оба посла прибыли в Шемаху, но здесь, по случаю враждебных отношений Персии к Бухаре, посланники были задержаны в продолжение целого года. Беневени приписывал это раздражению персиян против русских вследствие самоуправия и буйства переводчика посольской канцелярии Димитраки Петричиса, посланного курьером в Персию. Этот грек наказал плетьми одного из посланных Аюки-хана к персидскому шаху за то, что тот не явился к нему по первому зову, и затем запер его в своей квартире, освободив только после угроз шемахинского хана.

Когда наконец Беневени вздумал выехать из города назад в Россию, то посольский дом был окружен войсками и 16 человек русских встречены были выстрелами. Завязалась перестрелка, в которой с нашей стороны убито было трое, у неприятеля же пятеро. Русские заперлись и согласились на мир только под условием немедленного отправления к шаху. Не дожидаясь, однако же, разрешения, посольство выехало из города 11 августа 1719 г., за несколько часов до нападения лезгин, разграбивших город.

По прибытии послов в Тегеран шах, хотя и извинялся перед Беневени в задержках, ему причиненных, и обещал отправить его немедленно в дальнейший путь, но беспрерывные возмущения задержали посольство еще более полугода. Вследствие всех этих задержек Беневени прибыл в Бухару только в 1721 г., в первых числах ноября.

Положение дел в Бухаре в это время было весьма плачевно. Беспрерывные войны с Хивою и возмущения узбеков делали положение эмира ненадежным. Вот причина, почему Бекович в продолжение трехлетнего пребывания своего в Бухаре не мог заключить никаких договоров с правителем ее, весьма охотно желавшим соглашения, но боявшимся узбеков. Посол должен был сноситься с эмиром то через евнуха, то через его сестру и няньку. В письмах в Россию посол постоянно жаловался на коварство и варварство туземного правительства. Из Бухары посла выпустили также после долгих затруднений. Для возвращения в Россию Беневени, согласно полученному приказу, направился было в Персию, имея в виду присоединиться к русским отрядам, занимавшим тогда северные пределы ее. Достигнув Аму-Дарьи при Керки, он был встречен туркменами, намеревавшимися его ограбить. Это побудило Беневени бежать назад, в Бухару, где он получил из России указ, дозволявший ему избрать для возвращения путь, какой он сам заблагорассудит.

Во время пребывания Беневени в Бухаре хивинцы часто присылали к нему гонцов с приглашением приехать к ним. Они боялись мщения России за Бековича и потому искали примирения с нею. Опасаясь оставаться долее в Бухаре, где уже намеревались покончить с посольством, Беневени решился воспользоваться приглашением хивинцев и в ночь на 8 апреля 1725 г. тайком бежал из Бухары по направлению к Хиве, куда и прибыл чрез 11 дней. Шах Ширгазы принял его ласково и между прочим, в дружеском разговоре на одном из своих праздников, сказал послу за тайну: «Государь ваш не знает намерений князя Бековича, — он действовал для своей личной выгоды».[10] Это бросает новый свет на действия Бековича: с этой точки зрения становится понятным и принятое Бековичем прозвище «Покорителя царств» (Девлет-Гирея), и бритье головы, и азиатский костюм, и прочее.

Между тем приближенные хана обирали посла и всеми мерами его задерживали. Любимец ханский Достум-бей простер свою бесцеремонность до того, что увел у посла лучшего коня, посланного бухарским эмиром в подарок государю, но когда посол объявил, что коня берут не у него, а у его государя, которому конь принадлежит, то лошадь возвратили.

Чтобы избежать плена, Беневени вынужден был и из Хивы бежать тайком, выпросив у хана тайную прощальную аудиенцию. Хан согласился и на прощанье просил передать государю, что князь Бекович, считая себя из рода Гюрджи-Хана, сам хотел сделаться хивинским ханом.

В начале августа Беневени оставил Хиву и в 25 дней достиг Гурьева — городка, откуда прибыл в Астрахань к 17 сентября.

Беневени, не успевший приобрести для России ни политических, ни торговых выгод, весьма внимательно разведывал о минеральных богатствах края. На пути в Бухару, при переправе через Аму-Дарью, он нашел в песчаных ее берегах искры золота, почему несколько горстей этого песку отправил из Бухары к Петру Великому при шифрованном письме, написанном на полях письма обыкновенного. В этом же письме он сообщал, что, хотя «р. Аму-Дарья начало свое имеет не из золотых руд», но в нее впадает р. Гиокча, берущая начало близ Бадакшана, из гор, богатых золотом. Горные жители, обитающие у истоков этой реки, для добывания золота стригут овец и шерсть их зарывают в грязь и песок; потом, спустя несколько времени, вытаскивают ее на берег, просушивают и затем вытряхивают чистое золото. В горах же, по словам посла, «добывать золото и серебро запрещено и тамошние беки держат вокруг стражу».

В вышеупомянутом шифрованном письме о среднеазиатском золоте Беневени писал государю: «Со всякою покорностию последнее мое слово предлагаю, что ежели вы желаете себе авантаж добрый и хорошую казну прибрать, лучшего способа я не сыскал, что к описанным местам собираться войною: сила все резоны уничтожает. Посторонних велико опасение не будет, ибо все генерально между собою драки имеют». Тут же посол добавлял и другую приятную для государя весть о прежнем течении Аму в Каспийское море. Он доносил, что Аму-Дарья в прежнее время действительно впадала в Каспийское море, но только не вся, а одним лишь рукавом, другим же она всегда вливалась в Аральское море. Вследствие же каких причин произошло запружение рукава, впадавшего в Каспий, ему в Бухаре положительно ничего не говорили. По догадкам одних, река высыхала по мере того, как поселения на ней пустели; по другим — на берегах ее жил когда-то воинственный народ, грабивший Хиву и Бухару, вследствие чего и та и другая решили, что для того, чтобы победить этот народ, единственное средство — лишить его воды. Построили плотину, и берега реки тотчас опустели, когда русло ее иссякло.

Нельзя не отдать полной справедливости энергии и добросовестности почтенного Беневени. К сожалению, однако же, труды его не привели ни к чему: персидский поход неожиданно прервался, а вскоре затем последовала и кончина Великого Императора.

Беневени прибыл в Астрахань, когда на престоле российском сидела Екатерина I.

Правительство перенесло катастрофу, постигшую Бековича, довольно безразлично — может быть, и потому, что неудача породила преувеличенные понятия о трудностях похода в Хиву, и с тех пор до 1839 г., т. е. в течение 122 лет, на вероломство, всегдашние грабежи и разбои хивинцев правительство наше отвечало одним только «презрением». При удобных случаях забывали прошлое и старались установить дружеские сношения с Хивою. Так, в 1793 году, вследствие особой просьбы хивинского хана, отправлен был в Хиву императрицею Екатериною П глазной врач надворный советник (везде, впрочем, называвшийся майором) Бланкенагель, который нашел глаза дяди Фезаль-Бия неизлечимыми. Невежественные хивинцы требовали, однако же, исцеления, грозя врачу в противном случае смертию. Фезаль-Бий ослеп, а Бланкенагель засажен в яму, ограблен и приговорен к смерти. Однако же, благодаря тому, что до ареста своего успел вылечить до 300 больных туркмен и хивинцев, ему удалось склонить некоторых из них на свою сторону и с помощью их бежать из Хивы, через Мангишлак, в Астрахань.

В 1818 г. оренбургский военный губернатор Эссен послал в Хиву с письмом поручика 4-го башкирского кантона Абдул-Насыра Субганкулова, по поводу жалобы купцов Лазарева и Енушева на ограбление их каравана хивинскими разбойниками. Поручик избавился от казни только тем, что доказал принадлежность свою к магометанской вере и обрил голову. Аталык послал с ним к Эссену предупреждение, что всякий посланец будет либо казнен, либо обращен в рабство.

Однако в 1819 году в Хиву был послан караванбаши Ата-нияз и коллежский советник Бекчурин, 70-летний старик-мусульманин. Но, по словам рапорта Эссена государю, «чиновник сей принят был там с сугубым раздражением, четыре месяца содержан под крепкою стражею в унизительном месте и, наконец, не быв выслушан, отправлен в Россию без всякого ответа».

В 1824 г. послан был в Бухару известный вооруженный караван, под конвоем из 625 человек, при двух орудиях. Начальником каравана назначен был полковник Циолковский, знаменитый уже своими неудачами в степных походах. 13 января за Дарьею, в песках Кизил-Кум, близ урочища Биш-Тюбе, на караван напала шайка хивинцев. Циолковский доносил, что хивинцев было 8000 и что караван застигнут в дефиле. Теперь уже не тайна, что у Биш-Тюбе никакого дефиле нет, а что касается до цифры нападавших, то она, конечно, преувеличена, так как в маловодной степи ходить такими сильными отрядами невозможно, даже и для хивипцев. Караван наш, по словам Циолковского, сидел в блокаде за завалами 12 дней. Где же брали воду 8000 хивинцев? Здравый смысл не допускает верить донесению Циолковского, а недобросовестность этого офицера, сделавшаяся очевидною впоследствии, еще усиливает составившееся убеждение, что Циолковский просто струсил. Как бы то ни было, но товары были брошены в добычу хивинцам, под предлогом недостачи воды и дров, а конвой налегке потянулся обратно…

Хивинцы преследовали его еще 6 дней и, наконец, отстали. Так погибло предприятие, обещавшее оживить торговлю, упрочить сношения с центральным рынком Средней Азии — Бухарою и поднять наше политическое влияние. Генерал-лейтенант Иванин в «Описании зимнего похода в Хиву 1839–1840 г.» говорит, между прочим, что Циолковский «был ненавидим подчиненными и не мог не опасаться, что при первой неудачной стычке его выдадут головой». Трудно понять хорошенько, что значит «выдать головою», если то, что войска не идут вслед за начальником и предоставляют ему идти одному на верную погибель, то это, конечно, возможно только при условии, что начальник идет вперед, а этого, по характеру Циолковского, ожидать было нельзя и, следовательно, опасение было совершенно напрасно. Другое дело, если под выражением «выдать головою» разумеется какая-нибудь неосторожность, которой всегда опасается нелюбимый начальник. Если бы Циолковский рискнул пробиться в Бухару, что, конечно, было возможно, то даже и без товаров он принес бы громадную пользу, ввиду предполагавшейся зимней экспедиции против Хивы. Неудачный выбор начальника стоил казне 290 000 р., считая и пособия купцам в 60 000 р., да 547 000 потеряли купцы.

В 1824 г. зимой предпринята была новая экспедиция к устьям Эмбы для наказания морских разбойников и для исследования путей в Хиву. Поручение это возложено было на полковника Генерального штаба Берга. Из Сарайчиковской крепости выступило 500 чел. пехоты, 400 казаков оренбургского войска и 4 орудия, а из Гурьева 3 полка уральского войска (1200 чел.) и 2 орудия. Такой сильный состав (2310 чел. при шести орудиях) и приготовления, обличавшие расчет на продолжительную экспедицию, явно указывали на тайную цель движения: поиск против Хивы. Нивелировка была только предлогом.

Обоз отряда состоял из 872 пароконных повозок с 1744 лошадьми (уральцы поставили 600, оренбуржцы 600 и башкиры 544). Продовольствие составляло 30 000 пудов. Шанцевый инструмент состоял из 200 топоров, 400 мотыг и 100 лопат. Взято было, для безводных переходов, 2000 турсуков (целые бараньи шкуры с завязанными лапками — для воды). Понятно, что с такими тяжестями нельзя делать легкого набега: кроме того, для наказания морских разбойников мотыга не нужна, — отсюда прямо вытекала уверенность, что в случае возможности отряд не ограничится разбойниками и съемкой…

Это убеждение существовало не только между русскими, но между киргизами, от которых перешло и к хивинцам. Носились слухи, что в Хиве распространилась такая паника, что уже отлиты были золотые ключи…

Как бы то ни было, но 16 декабря отряд выступил из Сарайчиковской крепости, а через 6 дней, 22-го числа, на устье Эмбы уже взято было в плен 260 разбойников, которые и отправлены в Гурьев с конвоем из 230 человек пехоты и 220 казаков, при 2 орудиях. Дальше идти было трудно, по неимению теплой одежды и потому еще, что тяжести везлись не на верблюдах, а на телегах (!). Поэтому Берг 7 января 1825 года отправил обратно остальную пехоту и 4 сотни казаков при 2 орудиях, а тяжести навьючил на верблюдов. До 10 января он с остальными 1000 казаками шел по берегу Каспия, 13-го поднялся на Устюрт, 27-го был уже на Аральском море, прошел 80 верст по берегу этого моря к югу и 11 февраля пошел назад напрямик к Нижнему Уралу, а 4 марта воротился в Сарайчиковскую, потеряв по день прихода 20 человек умершими, 42 больными и 1842 лошади. Экспедиция стоила 196 570 р. Результатами были съемки и барометрическая нивелировка. Хивинцы считали, однако же, поход этот неудавшеюся попыткою завоевать Хиву, а присмиревшие было разбойники опять принялись за старое.

Берг представил план нового похода в Хиву: на этот раз он считал невозможным двигаться без опорных пунктов, которые бы служили и складами запасов.

Место для такого укрепления Берг указал на урочище Донгуз-Тау, но так как он сам видел это урочище только зимою, когда в камышах и чиях укрывались киргизские аулы, а расспросить о том, можно ли кочевать здесь летом, — не догадался, то в результате оказалось, что когда 14 лет спустя предпринята была знаменитая экспедиция Перовского и на Донгуз-Тау решено было построить укрепление, то посланный наверняка отряд, во-первых, не дошел до урочища в данном составе (обоз и пехота были оставлены на дороге), а во-вторых — и летучему отряду из 200 башкир не пришлось даже отдохнуть на Донгуз-Тау по совершенному безводию и недостатку травы. Так как укрепление где-нибудь надо было строить, то, за неимением поблизости лучшего, выбрали урочище Чушка-Куль при р. Ак-Булак с солонцеватою водою, а это имело роковые последствия.

В 1825 г., тотчас по возвращении Берга, 11 марта полковник Щапов с 500 казаками и 2 орудиями быстро двинулся из форпоста Кош-Уральского, расчебарил аулы сообщников Юлашана, взял 128 человек пленных и 21-го числа был уже дома.

В 1831 г. 16 августа из Кизильской крепости высланы были 50 человек конной пехоты, 100 казаков, 300 башкир и 2 орудия с полковником Генсом для рекогносцировки рек: Карт, Аят, Суюндук.

Хотя эти волнения и беспорядки были прекращены вооруженною рукою, а между тем грабежи и увоз людей на Каспий не только не прекращались, но еще усилились. Дерзость хищников дошла до того, что, например, весною 1836 г. был захвачен смотритель эмбенских вод, а осенью — командир 4-пушечного бота со всею командою, с орудиями и со шлюпкою. Полагали тогда, что число наших пленных в Хиве доходило до 2000 душ, да вдвое или втрое против этого числа, вероятно, погибли при захвате и во время обратных походов или от изнурительных работ во время неволи.

В 1836 г. предпринята была весьма замечательная зимняя экспедиция по льду на полуостров Бузачи (в Каспийском море) для наказания киргизского рода адаевцев, у которых преимущественно находили убежище морские разбойники и эмиссары хивинские. Отряд уральских казаков под начальством полковника Мансурова, из 1 штаб-офицера, 10 обер-офицеров, 9 урядников и 530 казаков, выступил 20 декабря из Гурьева и направился морем по льду на санях к укреплению Ново-Александровскому, где были заготовлены для отряда продовольственные запасы. За Прорвинскими островами сильные ветры взломали лед и 1 ¹/₂ сотни были мгновенно оторваны и унесены на льдинах в открытое море. Было от чего прийти в отчаяние непривычному человеку, но уральцы выросли в борьбе со стихиями и тотчас нашлись: они связывали льдины арканами с помощью втыкаемых в льдины пик и устроили, таким образом, род ледяного моста до спертого у берега льда, на который и переправились, потеряв всего двух лошадей. 2 января 1837 г. отряд прибыл в укрепление НовоАлександровское и на другой же день выступил снова двумя колоннами через залив Кайдан. Киргизы никак не ожидали гостей в такую пору и потому были застигнуты врасплох: 53 человека пленных и множество скота были трофеями наших удальцов, сделавших в течение 20 дней до 1200 верст, зимою, при морозах не менее 15° Реомюра, и потерявших только двух человек умершими и нескольких ранеными.

В 1836 г. для наказания киргизов, ограбивших в Больших Барсуках наш караван, Перовский вызвал из башкир 1000 охотников и напустил их на виновных… Наказание было довольно чувствительно и не стоило нам ни гроша.

К башкирам придали, впрочем, для бодрости 30 пехотных солдат, посаженных на лошадей, и 2 пушки. Весь отряд был поручен генерал-майору Дренякину. Выступив 4 июля из Орска и Хабарной с продовольствием на 20 дней во вьюках (536 вьюков) и на 15 дней в обозе отряд догнал грабителей за Эмбою, в 500 верстах от линии, выручил пленных приказчиков, отбил товары, захватил главных разбойников и угнал скот на покрытие военных издержек и на добычу башкирам. Через 20 дней молодецкий поиск, сделав 1000 верст в оба конца, воротился на линию, потеряв только одного башкира! Два других отряда — войскового старшины Осипова и подполковника Геке — также ходили расчебаривать киргиз за набеги; а подполковник Падуров с двумя сотнями слетал на р. Хобду разгонять хивинских сборщиков податей, пожаловавших обирать наших киргизов.

С 1837 г. в Оренбургской степи начались волнения, поднятие мятежным султаном Каипом, к которому вскоре присоединились два батыра: Исетай и Джуламан со своими шайками.

В 1838 г. снаряжена была большая экспедиция в степь для уничтожения партии Исетая и Джуламана, сильной и численностию (разбойников было до 3000), и сочувствием народа.

Исетай был прежде старшиною во Внутренней орде. Бежал он за Урал в 1837 году и соединился тут с давнишним беглецом султаном Каип Галиевым, разбойничавшим в 1832 году у линии, а потом сидевшим смирно в Хиве до 1835 года. В 1838 г., выдав за хивинского хана свою дочь, Каип получил звание хана западных киргизов и явился собирать с них подати.

Джуламан ушел от нас еще в 1820 году, после занятия нами илецкой линии, и с тех пор враждовал с нами.

Войска двинуты были тремя колоннами: из Орска пошло (в начале августа) 450 казаков и 50 конных стрелков с двумя орудиями, под начальством полковника Геке; вслед за ним двинулся из Орска же полковник Мансуров с 180 казаками, 500 башкирами и 150 человек пехоты при 4-х орудиях. Оба отряда имели провианта на два месяца. Геке соединился с султаном-правителем западной части орды Айчуваковым, напал врасплох на Исетая и разбил его наголову, причем сам Исетай был убит. У нас же ранено 7 человек.

Мансуров действовал также удачно в верховьях р. Иргиза и разгромил аулы рода Дюрт-Кары. Но, кажется, этот род не принадлежал к числу сторонников ни Исетая, ни Джуламана… Джуламан ушел за Эмбу, а главный руководитель волнений, султан Каип, бежал в Хиву.

Взамен этих предводителей тотчас явились новые: Касым — сын бывшего хана Средней орды Вали и, значит, внук Аблая, — и его сын Кенисара.

Кенисара прославился тем, что когда под Ташкентом был убит его брат, он заманил к себе в 1836 году 40 ташкентцев и вероломно зарезал их. Султан Касим, нуждаясь в порохе и свинце, отправился в 1840 г. в Ташкент с своим семейством и приверженцами. Ташкентский бек, мстя за 40 ташкентцев, также изменнически напал на аулы Касима и убил как его, так и всю семью и всю шайку…

Дойдя до р. Большого Иргиза, отряды принуждены были воротиться, потому что не захватили с собой теплой одежды (!), и люди стали сильно хворать. Таким образом, отряды не достигли цели, не усмирили непокорных, а только оттеснили их за Эмбу.

Третья колонна полковника Падурова, из 500 башкир и 50 человек конной пехоты при 2-х орудиях, выступила в начале июля из Никольского отряда, дошла до р. Малой Хобды, никого не встретила и также вернулась. Эта бесплодная экспедиция, казалось, должна была убедить, что действовать против степи набегами неразумно, ибо мятежники всегда заблаговременно уйдут, а на месте останутся только не считающие за собой никакой вины мирные кочевники. Единственное сколько-нибудь отвечающее цели средство заключается в устройстве укреплений на пути отступления мятежников или, наконец, в высылке постоянных отрядов на те же пункты. Еще лучше было бы, если бы летовки и зимовки кочевников лежали в пределах прочно занятой нами территории, оцепленной укреплениями, тогда кочевник не приобретал бы привычки подчиняться по очереди и нам, и соседям, то есть никому вполне. До 1838 г. мы не раз уже имели случай убедиться в невозможности гоняться по степям за ускользающим между рук противником. Ничего, кроме расходов казне, обоюдного разорения пограничным жителям и озлобления невинно потерпевших киргизов, не приносили наши экспедиции, а все-таки сидеть сложа руки, когда кругом идут разбои, не приходилось, и вот снова затягивалась старая песня без конца и без результатов, снова посылались отряды на военную прогулку!

6 марта 1838 г. из Николаевского укрепления выслан был для наказания Касыма Аблаева (отца Кенисары) на р. Улу-Тургай отряд из 1000 оренбургских казаков, 1000 киргизов и 800 башкир при 2 орудиях под начальством войскового старшины Лебедева. Лошади и верблюды мятежников к весне были весьма худы и не могли далеко уйти от многочисленного и легкого отряда, захватившего поэтому богатую добычу. Но благодаря неожиданному бурану и выпавшему снегу Лебедев должен был воротиться, не захватив Аблаевых.

Кенисара, дождавшись ухода русских подальше, ограбил наших киргизов, истребил пикет у Ключевской станицы, ограбил Троицкий караван на несколько сот тысяч рублей. Затем бросился на Эмбу, подкрался к отряду, заготовлявшему сено для хивинской экспедиции, и отогнал 3000 башкирских лошадей и 180 волов.

Тотчас высланы были опять отряды Лебедева, Жемчужни-кова и Падурова, но хищников и след простыл.

Из этого перечня видно, что даже в случае удачи набеги наши ни к чему не вели, кроме разорения: ограбив дочиста попавшихся на глаза и под руку киргизов, чаще всего ни в чем не повинных и потому не ожидавших грозы, так как виноватые почти всегда уходили заранее, мы сами толкали их на грабеж, потому что другого средства не умереть с голоду в степи и нет. Если удавалось отбить забарантованный скот, то отряд, считая его своей добычей, распоряжался им по-хозяйски — продавал с аукциона и т. п., так что скот редко попадал в руки прежнего хозяина. Чтобы избежать подобных злоупотреблений и оградить невинных, правительство запретило пограничным начальникам преследовать киргизов в аулы. Киргизы увидели в этом ослабление власти начальства и перестали слушаться, начали кочевать на луговых местах казаков оренбургской линии, а грабежи усилились. Перовский просил тогда разрешения принять свои меры, но уже не экспедиции, а экзекуции с содействием султанов-правителей. Предполагалось не отнимать у грабителей скот, а отбирать только подписку, что скот и все награбленное будет возвращено к такому-то сроку. Отряд должен был оставаться в степи до тех пор, пока требования пограничного начальства не будут удовлетворены. Здесь, очевидно, наказывались не киргизы, а те русские, которым доводилось участвовать в экзекуции.

В 1834 г. обер-квартермейстер Жемчужников, с 60 человек пехоты, 200 казаков при 1 орудии, послан был на хребет Карагай, где соединился с обоими двухсотенными отрядами султанов-правителей для содействия им в экзекуции на пространстве от Орска до Каракумов. Аулы захвачены были врасплох и дали пресловутую подписку… Отряд ждал, ждал исполнения и, наконец, ушел, а барантачи, конечно, ничего не исполнили.

Видя безуспешность своих мероприятий, Перовский задумал завоевать Хиву, бывшую, по его мнению, главною виновницею всех неустройств в киргизских степях. Хива подстрекала подвластных нам киргизов в возмущениях, заманивая их в свое подданство, облагала их податями; собирала зякет (таможенную пошлину) с наших караванов, следовавших по степи. Наконец, хивинцы постановили правилом, чтобы наши караваны, в какие бы места Средней Азии ни отправлялись, непременно следовали бы через Хиву, где им угрожала пошлина, возвышенная уже до крайних размеров. В 1833 году дерзость хивинцев дошла до того, что в Оренбург был прислан хивинский зякетчи (сборщик зякета) для объявления купцам русским и бухарским, что караваны их неминуемо будут ограблены, если не пойдут через Хиву.

Независимо от уничтожения нашей торговли на востоке постоянными грабежами караванов и побуждениями к тому же киргизов, хивинское правительство издавна покровительствовало еще и морским разбойникам, которые захватывали ежегодно на Каспийском море множество мирных рыбопромышленников, продавали их потом на всех рынках Востока, и всего более в Хиве.[11]

Еще в XVIII веке правительство наше начало изыскивать способы к освобождению русских подданных из неволи на Дальнем Востоке: так, Высочайшим указом от 28 января 1767 г. повелевалось «захватывать заложников и принуждать азиятцев выкупать оных русскими пленными». Это была действительно единственная мера, на которой нельзя было не остановиться, видя на оренбургской и сибирской линиях, а также и в Астрахани множество хивинских и бухарских купцов, свободно торгующих и проживающих, в то время как наши купцы не смели показываться в ханствах, не подвергаясь, особенно в Хиве, опасности попасть в вечное рабство.

Однако ж упомянутым указом 1767 г. дозволялось задерживать только тех, кои «будут изобличены в увозе здешних людей»; такое ограничение, по затруднительности изобличения, лишило этот указ всякого значения, как то и доказали последствия.

Все хлопоты правительства русского достигнуть освобождения невольников наших посредством переговоров оказались напрасными и убедили только в том, что с хивинским и бухарским правительствами нельзя пускаться ни в какие переговоры, нельзя заключать никаких условий, остающихся всегда мертвою буквою.

Наконец, ассигновано было правительством 3000 рублей для выкупа наших пленных; но и это не повело ни к чему, так как рабовладельцы не хотели расстаться с работниками ни за какой выкуп; действовать же другими путями, например, способствуя побегам чрез разных тайных агентов, было весьма затруднительно и рискованно, ибо в случае поимки пленным угрожала смерть или еще горшее рабство.

В 30-х годах нынешнего века дело о русских пленных находилось, по окончательным разысканиям, в следующем положении.

Поощряемые выгодными ценами, киргизы и туркмены похищали русских людей на Каспии и даже на линии и сбывали их в соседственные им области Средней Азии, преимущественно же в Хиву, где томилось более 2000 русских. Пленники русские продавались в Хиве на базарах;[12] знатнейшие хивинские сановники принимали участие в таком торге, а купцы хивинские, посещавшие ежегодно Россию, проживая между киргизами, по делам торговым, всячески поощряли их к захвату пленных, закупая их вперед и оставляя задатки.

Не одни магометане поставляли русских невольников, находились пройдохи и из русских. Подвиги одного из них, Зайчикова, рассказаны Ивановым в его «Хивинской экспедиции 1830–1840 годов». В десяти верстах от Оренбурга, за Уралом, Зайчиков имел пашни, для обработки которых и нанимал мужиков, а между тем давал знать своим покупателям — киргизам. Те караулили добычу на дороге и захватывали целые семьи. Спекуляция Зайчикова оказалась весьма выгодною, но под конец была обнаружена, и негодяй был сослан в Сибирь на каторгу. Замечательно, как равнодушно относилось тогда общество к подобным господам и даже сама власть: Зайчиков только для вида выехал из Оренбурга, сделал небольшой объезд и воротился с паспортом на имя Деева. Новый купец поселился в доме сосланного, т. е. в своем; все это знали и никто об этом не заикнулся. Плохо понятая уголовная давность и всеобщий примиритель — время изгладили понемногу самое воспоминание о подвигах времен Волконского, и теперь Деевы — купцы как купцы. Это подтверждает и Захарьин. Даль называет его «маркитант наш Зайчиков или Деев».

Русские пленники находились под бдительным надзором, и пойманному на первом побеге разрезывали пятки и набивали в рану рубленой щетины или отрезывали нос и уши; за второй побег сажали на кол. Ввиду таких наказаний редко кому приходила охота бежать.

Желая воздействовать на Хиву так или иначе, наше правительство старалось сблизиться с Бухарою и в 1834 г. послало туда молодого ориенталиста барона Демезона,[13] служившего тогда в Оренбурге. Бухара и сама покупала русских пленных, и чтобы русский посланец не проведал о их числе, Демезона засадили в отведенном ему помещении под почетный караул и никого к нему не допускали. Во время официальных выездов его окружал конвой, не допускавший никаких сношений с посторонними. Тем не менее бухарский хан обещал оставаться нейтральным в случае столкновения нашего с Хивою.

Чтобы сколько-нибудь облегчить участь наших пленных, наше министерство иностранных дел, не допуская задержания хивинских подданных из опасения повредить этим вообще торговле нашей на Востоке (так как находившиеся в пределах империи хивинцы были исключительно купцы или их агенты), предложило, в 1835 году, образовать в Оренбурге благотворительное общество (со щедрым, но секретным пособием от казны), главнейшим предметом действий которого было бы освобождение русских пленных из неволи. Оренбургские власти, обсудив это предложение, пришли к такому заключению, что если бы секрет был обнаружен и казенный источник значительных средств предполагавшегося комитета, а также цель его действий сделались бы известными местным, т. е. оренбургским жителям, а через них и азиатцам, то этим еще более увеличились бы кичливость и дерзость среднеазиатцев, дав им повод думать, что русское правительство действительно не может с ними справиться и потому как бы платит дань. По всему этому благотворительный комитет не состоялся и решено было, наконец, действовать силою оружия.

Мы уже говорили в своем месте, что по возвращении из своего зимнего поиска в 1825 году полковник Берг представил план нового похода против Хивы. Прежде всего, по мнению Берга, надобно было устроить укрепление на Донгуз-Тау, где и учредить запасы.

С линии отряд должен был выступить осенью, отдохнуть на Донгуз-Тау и, выждав снега, двинуться через Устюрт. Таким образом, безводная пустыня была бы пройдена без лишений — снег давал бы воду.

Сам Перовский был, однако же, другого мнения: он предпочитал прежде утвердиться на Сыр-Дарье, основать здесь русскую колонию и затем двинуться по восточному берегу Аральского моря, а не по западному. При этом тяжести отряда могли бы везтись на косных лодках, которые бы можно было доставить с Эмбы или с Волги.

В 1836 г. Перовский поручил двум офицерам Генерального штаба (Иванину и Никифорову) составить проект основания укрепления на низовьях Сыр-Дарьи с колонией на 1000 человек. Но вскоре взгляд Перовского изменился и на сцену выступил старый план Берга.

Осенью 1835 года из Орска был командирован в Бухару, с бухарским караваном, прапорщик Виткевич, переодетый в азиатское платье. Еще в 1823 году он был сослан в Орск рядовым, с лишением дворянства, по конфирмации цесаревича Константина, за организацию в Польше тайного общества «черных братьев». В ссылке он изучил узбекский и персидский языки и, в качестве переводчика, оказал немало услуг посетившему край в 1829 г. Александру Гумбольдту, который и ходатайствовал о его награждени. Сухтелен прикомандировал его к пограничной комиссии, произвел в 1830 г. в унтер-офицеры, а в 1831 г. — в портупей-прапорщики. Перовский произвел его в 1834 г. в прапорщики и взял к себе адъютантом.

Прибыв в Бухару, Виткевич снял халат и ездил по городу в офицерском мундире, отказавшись сидеть взаперти. Поэтому и сведения, им доставленные, были довольно обстоятельны.

В 1834 г. начавшиеся в Афганистане междоусобия вызвали одного из многочисленных мелких правителей, Дост-Мухаммеда, попытать счастия в России, так как англичане поддерживали его противников: Шаха-Шуджу на юге и Камрака в Герате. Посланец Доста добрался до Оренбурга только в 1836 г. Перовский писал в министерство иностранных дел, что если мы не под держим Доста, то англичане подчинят себе Афганистан, а затем и другие народности Средней Азии, которые будут снабжены оружием, порохом и деньгами и превратятся в опасных врагов наших. На первый раз предполагалось послать Виткевича с предметами обмундирования и снаряжения для афганцев и несколько инструкторов-офицеров и оружейников под видом мирных путешественников. Виткевич вызван был в Петербург и в 1837 г. был послан в Персию в распоряжение русского агента полковника Гра-Симонича. В это время персидский шах шел к Герату; главным советчиком был Симонич; в походе участвовал и батальон русских солдат, сформированный шахом из наших дезертиров. Очевидно, что в Герате мы и непосредственно могли помочь Досту, при посредстве Персии, тогда как иным путем проникнуть в Афганистан было почти невозможно. Поэтому тогдашний директор азиатского департамента Родофиникин дал понять Виткевичу, что Дост-Мухаммеду можно обещать 2 миллиона деньгами и 2 миллиона товарами. Герат предполагалось отнять от Камрака и передать братьям Доста, захватившим Кандагар, если они признают протекторат Персии. Переговоры об этом возложены были на Виткевича, который вез и письмо к Досту.

Предполагалось заключить союз с Достом против Хивы. Следуя с персидской армией к Герату, Виткевич отделился от нее в Нишапуре и через Систан и Кандагар проехал в Кабул, где тогда вел уже переговоры — и также о союзе — английский агент Борне. Дост-Мухаммед предпочел Россию и выпроводил Бориса. В 1838 г. Виткевич воротился к персидским войскам, стоявшим под Гератом; отсюда проехал снова в Кандагар, а затем, через Систан, воротился в Тегеран и в начале 1839 года прибыл в Петербург с массою ценных материалов, маршрутов и съемок. Представившись министрам военному и иностранных дел, он был обласкан ими и обнадежен в щедрых наградах, между которыми не последнюю роль играл перевод в гвардию. Накануне представления государю, когда надежды должны были оправдаться, Виткевич найден был в нумере гостиницы, где он остановился, застреленным, а все бумаги его исчезнувшими. Обстановка была похожа или подделана под самоубийство, а в печке виднелась и груда пепла от сгоревшей бумаги. Следствие ничего не раскрыло…

Трудно, однако, допустить, чтобы человек, бившийся столько лет, чтобы поправить свою карьеру, отказался от нее как раз накануне исполнения самых пылких мечтаний, на девятый день по приезде в Петербург. Многие подозревали в этом загадочном происшествии английскую руку… Кому более всех должны быть интересны бумаги Виткевича, как не англичанам? Кто наиболее был раздражен неудачей Бориса и сердит на Виткевича, как не англичане? Они даже затеяли из-за этого войну с Афганистаном, кончившуюся для них страшною катастрофой в 1841 и 1842 гг. Как бы то ни было, а смерть Виткевича лишила нас важных сведений об Афганистане; исчез и договор, заключенный им с Дост-Мухаммедом. Единственная бумага, которая осталась на столе в нумере гостинницы, оказалась письмом Виткевича о том, что он сам сжег свои бумаги…

Летом 1836 года последовало Высочайшее повеление о задержании, как на оренбургской и сибирской линиях, так и в гор. Астрахани, всех хивинцев с тем, чтобы они были освобождены не прежде, как по удовлетворению всех справедливых требований России, особенно по освобождению наших пленников.

В Оренбурге повеление это исполнено было 28 августа, когда торговцы хивинские были на меновом дворе, готовые к выступлению караваном. Задержанные хивинцы помещены были в Оренбурге и по уездным городам на гауптвахтах, в острогах и в свободных казенных зданиях, где только было можно; на содержание каждому назначено было по 50 коп. ассигнациями в сутки, но, по составлении ими артелей, оказалось достаточным отпускать по 25 коп.

Всего задержано 572 хивинца с товарами на 1 400 000 р.

Задержанные прибегали ко всевозможным уловкам: отказывались от подданства Хивы, уверяли, что товары принадлежат не им, а бухарцам; некоторые даже заявляли желание вступить в русское подданство, но все это оставлено без внимания.

Арест хивинских купцов и запрещение, наложенное на их товары, прежде всего всполошило московских гостиннодворцев и фабрикантов села Ивановского, которые отпустили хивинцам товар в краткосрочный кредит. Явившись в Оренбург, купцы наши стали хлопотать о возвращени своих товаров. Началась разборка тюков, сложенных в сараях, под видением таможенных чиновников, и так как нередко товар одного хозяина попадал к другому, то возникали новые жалобы, новые хлопоты, новая возня.

Многие из хивинских купцов избегли ареста самым простым способом: они только надели чалмы, как бухарцы, и благополучно выбрались в степь.

Вместе с тем ханы Хивы и Бухары извещены были о принятой мере, причем первому пояснены были все неприязненные его действия с объявлением, что заложники могут бьггь выручены только освобождением всех русских пленных, у него находящихся.

Хан поспешил прислать в январе 1837 г. с посыльным нашим татарином своего посланца Кабылбая (правителя одной половины города Ургенча), но ему было объявлено, что признать его посланником при тогдашних обстоятельствах нельзя и что раньше всяких переговоров Хива должна освободить всех русских пленных; привезенные им письма были, однако же, рассмотрены: одно, без подписи, было, по уверению Кабылбая, от хана на Высочайшее имя, другое от мехтера (министра финансов) на имя военного губернатора; но ни в одном из них не говорилось ни слова об освобождении пленных. Хан, между прочим, приписывал все несогласия частным действиям придворных и жаловался на построение нами укрепления Ново-Александровского.

Посол был отправлен назад и снабжен письмом вице-канцлера к хану, от которого еще раз и категорически требовалось выдать всех русских пленных и не позже, как через 4 месяца.

Вскоре за тем (15 сентября) прибыл новый гонец из Хивы, с письмом на имя председателя пограничной комиссии о том, что хан приказал собрать и отправить на родину всех наших пленных; в конце октября получено известие и от Кабылбая с берегов Эмбы, о том, что он с русскими пленными следует в Оренбург. Тотчас сделаны были распоряжения к принятию нескольких сот наших соотечественников; но когда наконец 18 ноября прибыл бухарский караван и с ним посланец хивинский Кабылбай, то оказалось возвращенных-всего 25 человек, но зато это были люди, пробывшие в неволе по 30–40 лет, один даже 55, следовательно, с хивинской точки зрения, народ ни к чему не годный.

Однако ж возвращение и такого числа пленных было неслыханным до того событием, и потому оно было торжественно отпраздновано: весь город встретил вырученных из неволи земляков невдалеке от менового двора; духовенство отслужило благодарственное молебствие под открытым небом и окропило возвращенных святою водою, а купечество угостило их обедом.

Кабылбаю вновь, письменно и словесно, подтверждено было, что задержанные хивинцы не будут освобождены до возвращения на родину всех наших пленных; подарки отвергнуты, а товары хивинские, привезенные 20 купцами в свите посланца, были возвращены обратно за печатями. За возвращенных же из неволи 25 русских немедленно освобождено было 5 хивинцев со всем их имуществом. Кабылбаю дано и письмо к народу, как бы прокламация:

«Одиннадцать лет перед сим приезжал в Сарайчиковскую крепость Вуиз-Нияз и объявил, что прислан от владетеля хивинского с поклоном и что хан Алл акул хочет жить с Россией в дружбе, а в подарок привел слонов и аргамаков».

По высочайшему повелению Государя Императора ему отвечали: «Кто держит в неволе наших людей, тот нам недруг. Привезите их и тогда говорите о дружбе. От врагов подарков мы не принимаем и приятельских переговоров не ведем».

Ответ этот тогда написали на бумаге и вручили Вуиз-Ниязу.

«Требования нашего вы не исполнили… а прислали Кабылбая да с ним больных и старых, и то только 25 человек, русских невольников. Наконец, с Нагуманом вы писали, что высылаете пленных, и обманули… (пропускаем повторения).

Подумайте, что вы делали с посылаемыми от нас.

За 44 года перед сим был послан к вам по вашей же просьбе лекарь Бланкенагель для лечения слепого Фазыс-Бека. Вы содержали его под караулом и хотели убить.

19 лет назад был послан к вам из Оренбурга поручик Субханкулов. Вы его держали под караулом.

Через год потом был послан к вам из Грузии гвардии капитан Муравьев; вы его держали под караулом в Ильгильди… Так ли мы поступаем с вашими?»

Далее шли угрозы напустить на Хиву киргизов, которые к нам натаскают хивинцев, сколько хочешь. А мы их будем отсылать подальше и употребим на казенные работы.

«Посмотрим, кто наберет больше людей, вы или мы?»

Хан хивинский, видя, что наступает время расплаты за все беззаконные поступки хивинцев, и не видя уже возможности отделаться, по-прежнему, одними обещаниями, старался склонить Бухару к союзу против России; но эмир бухарский не только отказал ему в союзе, но даже отправил в Россию посла для скрепления дружественных к нам отношений. Посланец привел с собою слона в подарок Государю и представил трех выбежавших из хивинской неволи русских. Посол был допущен в Петербург, а в октябре 1839 г. отправился восвояси, вместе с горными инженерами, капитаном Ковалевским и поручиком Гернгросом, посланными, по просьбе эмира, для разыскания в Бухаре рудных месторождений.

В августе же 1838 г. с бухарским караваном прибыли еще два хивинские посланца с 5 челов. русских пленных. В представленном ими письме (по-прежнему без подписи и печати) просилось о присылке в Хиву русского чиновника для сбора и принятия наших пленных, русские же пленные присланы были не от хана, а от одного купца, родственники коего задержаны были в Оренбурге.

Один посланец был отпущен, а другой с 12 челов. прислуги был задержан. Мехтеру же было написано: «Доколе не исполните требований наших, не признаем послов ваших, и потому не присылайте их, они будут задержаны наряду с прочими».

Несмотря на то, через год, в августе 1839 года, прибыли новые два посланца хивинские, и на этот раз уже с 80 русскими пленными, из числа которых 32 человека были взяты с Каспийского моря весною того же года. Хан посылал их Государю в подарок, как «свою долю», которую получает из добычи морских разбойников. Посольство это вызвано было, как оказалось, устройством на pp. Эмбе и Ак-Булаке наших укреплений, назначавшихся служить складочными пунктами для предстоявшего в Хиву похода. Цель приготовлявшегося поиска заключалась в понуждении хана выдать всех русских пленных и предоставить караванной торговле нашей полную свободу. Между тем, несмотря на столько положительных обещаний хана освободить русских пленных, несмотря на беспрестанно отправляемые им посольства, он продолжал подстрекать киргизов и туркменов к захватыванию пленных. В том же 1839 году взято было с моря до 150 чел. рыбаков.

Все это делалось с расчетом захватить как можно больше русских, чтобы не убыточно было разменивать их на задержанных в России хивинцев.

Тогдашний вице-канцлер Нессельроде и военный министр граф Чернышев не только не сочувствовали идее похода, ввиду ничтожности намеченных результатов, но и всячески противодействовали в этом Перовскому. Испросив разрешения явиться в Петербург для личного доклада, Перовский добился наконец разрешения императора Николая I, когда на возражения Чернышева сказал Государю решительным тоном:

 — Государь, я принимаю экспедицию на свой страх и на свою личную ответственность.

 — Когда так, то с Богом! — ответил император.

Через несколько дней составлен был особый комитет из Нессельроде, Чернышева и Перовского.

Высочайше утвержденный 12 марта 1839 г. журнал этого комитета определял:

1. Приступить немедленно, со всевозможною деятельностию, ко всем приготовлениям для поиска в Хиву и основать немедленно необходимые на пути туда склады и становища.

2. Содержать истинную цель предприятия в тайне, действуя под предлогом посылки одной только ученой экспедиции к Аральскому морю.

3. Отложить самый поход до окончания дел Англии в Афганистане, дабы влияние или впечатление действий наших в Средней Азии имело более веса и дабы Англия собственными завоеваниями своими лишила себя права беспокоить правительство наше требованием разных объяснений; но ни в каком случае не откладывать похода далее весны 1840 года.

4. В случае удачи предприятия[14] сменить хана Хивы и заменить его надежным султаном кайсацким; упрочить по возможности порядок, освободить всех пленников и дать полную свободу нашей торговле.

5. Определить, на основании сметы, на это предприятие до 1 700 000 руб. ассигнациями[15] (1 698 000 руб. собственно) и 12 000 червонных, снабдить отряд оружием и необходимыми снарядами; разрешить оренбургскому военному губернатору пользоваться всеми пособиями от местного артиллерийского и инженерного начальства; и наконец:

6. Предоставить поверку и окончательное утверждение всех отчетов по сему делу оренбургскому военному губернатору, который обязан впоследствии представить о порядке поверки этой особое соображение.

Это было установлено в тех видах, что большая часть закупок (верблюды, фураж, хлеб и проч.) должна была производиться у кочующих инородцев, с которыми трудно было бы вести дело форменным порядком, с расписками, квитанциями и т. п. оправдательными документами. Очевидно, что поверка была почти невозможна, и ловкие люди прекрасно этим воспользовались. Главная доля закупок возложена была на генерала-майора Циолковского, генерала-лейтенанта Толмачева, генерал-майоров Генса, Рокасовского, полковников Кожевникова и Кузьминского, подполковника Иванина, гвардии капитана Дебу, штаб-ротмистра Габбе, есаула Сычугова, поручика Иванова и доктора коллежского советника Даля. По тогдашнему складу понятий, казенные покупки были кладом для умеющего ими пользоваться. Иванин в описании зимнего похода в Хиву в 1839–1840 годах весьма часто намекает на злоупотребления. «Если бы, — говорит он, — после похода в Хиву назначено было следствие по этим злоупотреблениям, как после Крымской войны, то без сомнения нашли бы не одного виновного в злоупотреблениях». Лучше всех устроил свои дела Циолковский: ему поручено было купить верблюдов; затем, когда он нашел, что выгоднее нанимать их, то лучшие из купленных были перепроданы маркитанту Зайчикову (он же Деев). Так как Циолковский почти все время похода распоряжался верблюдами, переменял их, отпускал вожаков и проч., и так как верблюды ни разу не могли быть усчитаны, то ничего нет мудреного, что состояние Циолковского возросло до полумиллиона. Бедный польский шляхтич, поступив юнкером в пехоту и затем писцом в дивизионный штаб Эссена, сумел обратить на себя внимание этого генерала и, с назначением его оренбургским военным губернатором, перешел и сам в штаб Оренбургского корпуса. Назначенный впоследствии командиром башкирского и мещерякского войска, Циолковский получил в награду 2000 десятин лучшей земли, а после похода прикупил еще до 8000 дес. Как заготовлялись разные предметы снаряжения в самих войсках, можно судить из того, что, например, командир 1-го Оренбургского казачьего полка барон Корф, вместо того, чтобы на отпущенные деньги купить в Симбирске теплые рукавицы, чулки и валенки, распорядился наделать их из разного старья: чулки и рукавицы из старых вальтранов, а валенки из потертых уже потников. Это было выгодно, но едва ли стоило шитья — ибо, во-первых, нисколько не грело, а во-вторых, весьма скоро истрепалось.

10 октября 1839 г. последовало еще дополнительное распоряжение о действиях наших по занятию Хивы, а также составлен был проект обязательного акта, коим, по утверждении нового правительства в Хиве, предполагалось прекратить на будущее время все несогласия с этим ханством.

Самого хана, как уже сказано в пункте 4 постановления комитета, решено было заменить каким-нибудь из надежных киргизских султанов. Самым надежным казался тогда султан — правитель западной части орды Бай-Мухамед Айчуваков; его-то и решено было сделать хивинским ханом. Кстати, это должно было заинтересовать киргизов в успехе предприятия. Устроено было торжественное заседание военного совета в Оренбурге. Айчувакова приняли с почетом, для него необычным, усадили его на почетное место, рядом с генералом-губернатором, и затем, разъяснив цель похода, спросили: «Хочешь ли ты занять хивинский престол?»

 — Какой это престол! — возразил султан, — я даже не смею и называть его таким словом, потому что так называется и трон русского царя! Хивинский же впору назвать разве только трундуком![16] Моя кибитка, моя семья и мой аул дороже для меня всей Хивы. Срамиться я также не хочу. Если русские штыки не будут беречь поставленного ими хана, то он ничего не будет значить, а я не хочу уступать презренным хивинцам.

Совет признал эти доводы основательными, и решено было оставить при Айчувакове русскую гвардию, как это и входило в планы Петра I.

С этого времени Айчувакову был придан титул «степенства», которым он и пользовался до самой смерти.

Итак, до похода оставался еще год сроку. Сначала предположено было выступить раннею весною 1840 года, но обстоятельства заставили поспешить делом и предпринять поход четырьмя месяцами ранее, т. е. осенью 1839 года.

Предпочтение это было основано на том, что, выступив из Оренбурга в начале весны 1840 г., отряду пришлось бы проходить к Хиве безводными соляными степями, в самое знойное время, тогда как позднею осенью или зимою отряд мог избегнуть по крайней мере двух тяжелых испытаний: жары и безводья.

Эти доводы можно было предвидеть и заранее, но тут прибавилось новое, уже непредвиденное обстоятельство: башкиры, возившие по наряду на Эмбу разные запасы и строившие потом укрепления Эмбенское и Ак-Булакское, приведены были в крайне отчаянное положение недостатком продовольствия. Из 23 290 лошадей у них пало 8869, из 7878 чел. было больных цингою и сапом до 2000, из коих к этому времени умерло 199. Распущенные по окончании работ башкиры шли пешком, как голодные волки, отнимая у киргизов и верблюдов, и лошадей. Это заставило киргизов откочевать в глубь степи и тем чуть не расстроило предпринятую экспедицию: достать верблюдов было не у кого. Вызванный в Оренбург Айчуваков обещал уладить дело и дал слово нанять верблюдов во что бы то ни стало, но не иначе, как теперь же, не откладывая до зимы, когда киргизы откочуют еще дальше.

«Оказалось гораздо выгоднейшим, — писал Перовский, — не покупать верблюдов, как было предположено, а нанять их, обще с возчиками, потому что обошлись бы несравненно дороже и, кроме того, без тщательного за ними присмотра самих хозяев большею частию не выдержали бы похода; наемка же эта не может быть произведена зимою, когда все кайсаки сидят неподвижно на отдаленных зимовьях своих, а только летом, через посредство султанов-правителей; вот почему я также нашелся вынужденным обеспечить предприятие в этой важнейшей потребности и нанять верблюдов ныне же, не теряя времени. По сим причинам, то есть, как для значительного сокращения издержек (за верблюдов надо было платить со дня найма), так и для того, чтобы не потерпеть в степях недостатка в воде, я принужден буду выступить, не дожидаясь весны, и вероятно в ноябре месяце, хотя обстоятельство это в сущности своей и не противоречит Высочайше утвержденному журналу, потому что отряд достигает цели своей не ранее тамошней весны».

Между тем известия, доходившие к нам в 1839 г. из Средней Азии, были самые неутешительные: купцы и агенты уверяли, например, что в Хиву прибыло из Кабула 25 англичан,[17] предлагая хивинскому хану помощь против России войсками и деньгами, — слух казался тем вероятнее, что в это время англичане уже заняли Кабул, изгнав расположенного к нам Дост-Мухаммеда. Этим объясняли в Оренбурге и нерешительность хивинского хана, который то соглашался выдать всех русских пленных, то вдруг отдумывал. Такие происки англичан заставили поторопиться экспедициею.

Вместе с тем из Оренбурга была изгнана английская евангелическая миссия, засевшая там с начала тридцатых годов под предлогом проповеди христианства среди киргизов, а на самом деле занимавшаяся шпионством, сношениями с Хивой и Бухарой и возбуждением их против России. Куда англичане не могли проникнуть с оружием, туда они являлись с аршином, а если и аршином достать не могли, — не церемонились пустить в ход и Евангелие!

Никого из киргиз евангелисты в свою веру не обратили, да и не старались об этом, но зато английский посол в Тегеране отлично знал о приготовлениях к ученой экспедиции, в которой не было ни одного ученого…

Так как, вследствие пожаров, приготовления не могли быть окончены ранее осени, то оставалось решить только один вопрос: когда идти лучше — зимой или летом?

Сначала думали выступить раннею весной, пройти весь путь до Хивы в 50 дней, сделать свое дело, а осенью назад. Пехоту везти на верблюдах. Если в корзинах, то по 3 человека на верблюда, а если в длинных повозках на высоких колесах с широкими ободьями, то по 8 и 10 человек на каждого верблюда.

Но тут стали вспоминать разные исторические примеры зимних походов.

Примеры Чингисхана, прошедшего с 200 000 армиею по снегу степь Гоби для покорения Китая (1211 г.) и степь Бек-пак (в нынешней Акмолинской области) при движении на Хиву в 1219 г. Примеры Тамерлана, начинавшего свои нашествия к Сибири или к Уралу всегда зимою; так, в январе 1391 г. он двинулся от Ташкента к р. Ишиму и Тоболу, откормил здесь весною коней, а затем в 10 дней прошел до 1000 верст, настиг Тохтамыша при р. Кондурче, в нынешней Самарской губернии, и разбил его. Наконец, примеры из нашего собственного опыта: а) зимний поход воевод Ушатого и Курбского в 1499 г. (при Иване III) к берегам Иртыша и Оби, когда русским пришлось пройти на лыжах до 3000 верст; б) походы 1800 г. в Швецию, по льду через Балтийское море, князя Багратиона из Або, через Аландские острова, а оттуда Кульнева к берегам Швеции, Барклая-де-Толли из Вазы через Кваркен к Гриссельгаму (в два дня сделано 100 верст, но артиллерию пришлось бросить); графа Шувалова из Улеоборга, чрез Торнео, — в Улео.

Поход 12 года также казался многим доказательством того, что «морозы русскому человеку нипочем». Зимняя экспедиция Берга, о которой мы уже говорили, также склоняла оренбургское начальство в пользу зимы. На беду, у нас вздумали еще посоветоваться с русским фельдмаршалом, хотя и английским главнокомандующим, железным герцогом Веллингтоном, который тогда считался у нас первым военным авторитетом за победу над Наполеоном под Ватерлоо. Авторитет этот не признавали только пруссаки, приписывавшие эту победу, и не без основания, своему фельдмаршалу Блюхеру, да французы, считавшие, что сам Веллингтон был разбит ими под Ватерлоо и что бой был возобновлен и обратился в поражение французов только с прибытием пруссаков Блюхера.

Веллингтон в совете не отказал и высказался в пользу зимних походов через безводные степи, потому что вода будет всюду под ногами в виде снега. Все это решило вопрос в пользу зимы. Кстати еще вспомнили, что Бекович ходил в Хиву летом, «в июле, в самый зной», что одна из главных причин неудачи его заключалась в утомлении людей и большой убыли (будто до ¹/₄ части отряда), но забыли при этом, что главное дело было сделано: отряд дошел до хивинских поселений, разбил хивинское войско, и ему оставалось только уметь воспользоваться победою, а для этого недоставало только здравого смысла в предводителе…

Забыли также знаменитый поиск яицких казаков в 1602 г. на столицу ханства Ургенч (ныне Куня-Ургенч) для захвата себе женщин и добычи: совершенный летом и вполне удачно, набег этот окончился гибелью всех 1000 казаков только из-за массы тяжестей добычи, с которою казаки едва тащились назад и были настигнуты.

Забыли также про бураны, способные занести дорогу до невозможности движения, а поля до невозможности держать вьючный скот на подножном корму. Забыли, что верблюд вообще плохо справляется с глубоким снегом и своею мягкою ступнею не может разгребать снег для отыскания осенней травы; забыли это и не взяли с собой корма для верблюдов. Забыли про то, что для добывания воды из снегу нужен громадный запас дров, следовательно, и множество лишних верблюдов, множество лишних погонщиков, которых тоже надобно кормить, а следовательно, везти для них запасы на новых верблюдах и т. д.

А главное, забыли то, что уж если предпочли зимнюю экспедицию, то ее надо предпринимать на хорошо выкормленных перед тем лошадях и верблюдах, а для этого надо собраться задолго до зимы в местности, ближайшей к безводной степи, а затем быстро пройти ее по первому снегу, когда нет еще ни особенных буранов, ни морозов.

Несмотря на то что главным противником зимнего похода был нач. штаба Оренбургского отдельного корпуса барон Рокасовский, все-таки Перовский предпочел зимнюю экспедицию, за которую стоял почему-то генерал Станислав Циолковский…

План похода был составлен на следующих основаниях.

1) Устроить на пути в Хиву укрепление, которое бы послужило складочным местом для экспедиции.

2) Главный отряд составить из 5000 человек, из которых 3000 пойдут в Хиву, остальные же 2000 назначаются для прикрытия операционной линии.

3) Все заготовления, как по удобству и дешевизне, так и для лучшего надзора, произвести в г. Оренбурге, откуда выступить и главным силам отряда.

4) По мере заготовления запасов к походу перевозить их наряженными от башкирского войска подводами из Оренбурга внутрь степи, в устроенное для того складочное место.

5) Для прикрытия транспортов с запасами, направленных с линии на промежуточный пункт, составить особый отряд, не входящий в состав главных сил.

6) Перевозку всех тяжестей главного отряда произвести на верблюдах, которых и собрать в потребном числе в течение лета, от подвластных нам киргизских родов.

7) Заняв и укрепив Хиву или какой-либо другой хивинский город, действовать по обстоятельствам.

В удаче предприятия никто не сомневался: хивинцев считали не воинственными, в верность войска из туркмен не верили, в верность артиллеристов из русских пленных — еще менее, хивинского оружия не боялись, знали, что огнестрельного оружия в Хиве мало, что порох плохой и что ядра не отвечают калибру орудий и потому загоняются с войлоком.

Весь вопрос состоял в том, как бы добраться до этого разбойничьего гнезда, а уж разнести его никто не считал задачей. Хивинцы — это азиатские плантаторы-рабовладельцы; в час расчета им придется еще подумать и о том, как оставить семью на руках озлобленных рабов.

Итак, удача казалась несомненною.

На все издержки по экспедиции ассигновано было из сумм военного министерства 1 700 000 р. ассигн. и 12 000 червонных (т. е. 521 714 р. 28 ²/₇ коп. нынешнего курса); исполнение самой экспедиции возложено было на тогдашнего оренбурского военного губернатора генерал-майора Перовского.

Войска Оренбургского корпуса, из которых надобно было сделать выбор людей для экспедиционного отряда, в то время имели налицо: офицеров — 2202 человек и нижних чинов — 113 517 человек.

Пехота Оренбургского корпуса имела важные недостатки: она не только никогда не участвовала в делах против неприятеля, не делала никаких походов, но даже и не собиралась никогда в лагери. Многие из нижних чинов завели оседлость, построили дома, занялись земледелием и торговлею, так что регулярные линейные батальоны постепенно и незаметно обратились как бы в поселенное войско. Для пресечения этого и чтобы подвинуть военное образование пехоты Оренбургского корпуса, генерал Перовский передвинул все батальоны на новые места и начал собирать части войск в лагери, что несколько улучшило дисциплину и фронтовое образование. Да и личный состав оренбургской пехоты весьма не благоприятствовал успешности военного образования: так, в апреле 1839 г. в семи оренбургских линейных батальонах считалось: русских рекрутов — 582, поляков — 2127 (из них 549 высланных в Оренбург после восстания 1831 года), сосланных и наказанных — 1694. Всего — 4403 человек.

То есть из 8999 человек всей пехоты 4403 человека, или почти половина людей, были или рекруты, или сосланные; из этого-то количества пехоты приходилось взять в состав экспедиционного отряда до 3000 человек, а если бы выбор падал при этом преимущественно на старослужащих и надежных людей, то сам Оренбургский край остался бы при одних только рекрутах, поляках и штрафованных!

Всего в экспедиционный отряд было назначено: пехоты 3 ¹/₂ батальона, кавалерии 2 полка или 12 сотен уральских казаков, 3 сотни оренбургских казаков и башкирцев и конвойный дивизион от 1-го Оренбургского полка,[18] всего 17 сотен (в степи должны были присоединиться еще до 250 киргизов), артиллерии 22 орудия (в том числе горных 8, мортир 6, фальконетов 2) и 4 ракетных станка.

В пехоте было 58 штаб- и обер-офицеров и 2983 нижних чинов, в кавалерии 57 штаб- и обер-офицеров и 1721 нижних чинов, а с киргизами 1971 человек; в артиллерии — 11 штаб- и обер-офицеров и 257 нижних чинов. Прикомандированных к отряду (гальванеров 5, понтонеров 2, а в помощь им 52 из линейных солдат, моряков 2 офицера, а к ним 64 уральских казака) всего — 4 штаб- и обер-офицера и 126 нижних чинов. Штаб состоял из 3 генералов, 4 штаб-офицеров, 15 обер-офицеров, 10 классных чиновников, 1 священника, 34 унтер-офицеров, писарей и фельдшеров и 41 денщика — итого 108 человек. Однако по ведомости общего расчета верблюдов при движении от Эмбенского укрепления оказывается, что штаб-офицеров прибавилось 2, обер-офицеров 3. Так что, не считая священника, писарей и т. д., одних офицеров и чиновников при штабе состояло 37 человек, а штаба настоящего все-таки не было… В случае какой-нибудь нужды никто не знал, к кому обратиться. В числе чиновников считались 4 медика, 3 переводчика, 1 аудитор и 2 по особым поручениям — Ханыков и Даль.

В одном из своих писем Даль говорит: «Нет начальника штаба, обер-квартирмейстера, обер-провиантмейстера и многих других».

Кроме Перовского в отряде были: генерал-лейтенант Толмачев, генерал-майор Молоствов и Циолковский.

А всего чинов в отряде 5325 человек, при 22 орудиях и 4 ракетных станках.

Отряд снабжен был минным инструментом, шестью холщовыми понтонами и 300 бурдюками для переправ, а также двумя разборными плоскодонными лодками и четырьмя уральскими бударами на колесах. Лодки предназначались для плавания по Аральскому морю на возвратном пути; но попали они не на воду, а в огонь, так как были употреблены на дрова еще в передний путь…

Заботливость Перовского о здоровье и удобствах нижних чинов отряда простиралась до мелочей: обо всем он подумал, против каждой случайности принял меры. Нижним чинам регулярных войск сшиты были кителя-стеганки из джебаги (свалянной шерсти киргизских баранов, которую, наподобие ваты, нашивали на холст и простегивали чрез подкладку), куртки из овчины годовалых киргизских ягнят, суконные шаровары со стеганными джебагою наколенниками, теплые фуражки с козырьками и широкими назатыльниками, холщовые широкие шаровары для надевания сверх суконных, так как к холсту снег менее пристает и его легче высушить; шинели были расставлены (т. е. уширены), чтоб под них можно было надевать теплую одежду.

Эти затейливые зимние уборы главным образом и погубили столько народу во время похода. Вместо того чтобы снабдить людей просто полушубками, кто-то посоветовал ради экономии дать им кителя и подбить джебагой! Мы говорили уже, что вследствие пожаров мастеровые запоздали, а потому торопились и простегивали кое-как. Джебага отпарывалась, сползала вниз, образуя валик на полах, а на всем туловище ее не оставалось ни шерстинки! Несчастный мученик заботливости неумелого начальства мерз в летнем кителе под зимними буранами, простуживался и умирал. С колен из шаровар джебага также сползала вниз, образуя там какие-то путы, и мешала ходить.

Суконные нагрудники, надевавшиеся прямо на тело, производили зуд, а под конец служили пристанищем разных паразитов, с которыми тут трудно было бороться.

Джебага вещь недурная, но она должна быть нашита не на холст, а на сукно и мелкими параллельными строчками прострочена — тогда не нужна и подкладка.

Кителей на джебаге и шаровар отпущено по 3458 штук, шапок 3290, курток 3208. Собственно же нижних чинов в отряде было 5162 человека. Значит, заботились не обо всех. Бхли откинуть 1721 казака, то получится 3441 человек — очевидно, только для них все это и было заготовлено.

Кроме того, заготовлено было 3360 широких сапогов с длинными голенищами и 3470 войлочных кенег; суконные онучи, в 4 аршина длиною каждая; 3462 теплых овчинных рукавиц, крытых верблюжьим сукном.

Казакам на случай буранов приказано обзавестись киргизскими малахаями, т. е. меховыми шапками с длинным назатыльником и наушниками, а на случай морозов вместо железных стремян надевать деревянные, киргизские. Сверх одежды велено накидывать попоны, вроде бурок, закрывавших голову и плечи.

Кроме того куплено было достаточное число войлоков для подстилки вместо постелей; заготовлены джуламы — войлочные палатки или юламейки, а также лопаты для расчистки снега при постановке этих юламеек; а для предупреждения глазных болезней от постоянного сильного блеска снега заготовлены были для всего отряда черные волосяные наглазники. Волосяные сетки пришивались к суконной повязке с отверстиями для глаз. Получалось нечто вроди очков. В них было жарко, лоб над глазами потел, получались ревматизмы. Наглазники терялись, и затем большинство предпочло натирать под глазами пороховою мякотью или золем большие пятна, что действовало отлично.

Кибиток было всего 17 и двойных 3, юламеек 355, подстилочной кошмы 1956 сажен, а считая по 2 аршина на человека — значит, на 2934 человека.

Но в этих цифрах помещены и принадлежности лазарета: 14 кибиток и 40 юламеек; подстилка общая.

Значит, ничего этого не хватало на весь отряд. Очевидно, что это назначалось только для пехоты. Пехоты было 2983 нижних чина, а кошмы на 2934 чел. Все-таки на 49 человек не хватало. На это с Эмбы и под кошму взят 131 верблюд.

Из Оренбурга же отпущено в войска 3800 сажен, значит, на 5700 чел., но куда девалась почти половина, неизвестно.

Для укупорки тюков, а также на попоны, покрышку юламеек и подбивку вьючных седел отпущено 10 794 сажени кошмы. Не пошла ли подстилочная кошма на починки? От кошмы киргизской появилась сибирская язва, и много людей от нее погибло. Не истребили ли часть кошмы?

Сверх 6-месячного запаса продовольствия, на всякий случай, предписано было провиантской комиссии закупить в Астрахани и доставить морем, с последним рейсом, в укрепление Александровское 2500 четвертей муки и 250 четвертей круп. Этот провиант не дошел по назначению, как увидим впоследствии, из-за бурь на море и морозов.

Для улучшения пищи вообще и для больных и слабых в особенности заготовлены были 187 ящиков сушеной капусты и огурцов, 345 пудов круту или киргизского кислого сыру; 200 пудов телячьего бульону; 1000 пудов бараньего сала, 192 пуда свиного сала, 12 ¹/₂ пудов сушеного хрену, 40 000 головок чесноку, 870 ведер уксусу, и для сбитня 700 пудов меду, 20 пудов перцу, несколько корицы и 5 пудов корня бадьяну. От сбитня многие отказывались, потому что его варили в котлах поротно и, пока получишь порцию, надо подходить шеренгой и стоять на морозе очень долго с металлической кружкой в руках. Замерзнешь раньше, чем получишь.

Что касается «зелена вина», т. е. водки, то взято было 2267 ведер.

Опыт прежних поисков в степь показал, что на один подножный корм рассчитывать нельзя, почему необходимо было запастись фуражом.

На пути следования отряда в Хиву сена было заготовлено до 20 000 пудов на урочище Биш-Тамак, до 20 000 пудов на pp. Эмбе и Аты-Якши и до 25 000 пудов близ Ак-Булака, как о том будет сказано далее.

Боевых снарядов для экспедиции заготовлено было два комплекта: к двум 12-фунтовым пушкам, к двум 6-фунтовым пушкам и к двум ¹/₄-пудовым единорогам, из которых один комплект должен был находиться в зарядных ящиках, а другой во вьючных ящиках, в парке. Для восьми горных 10-фунтовых единорогов взято, кроме двух комплектов обыкновенных, еще 200 картечных гранат, а для шести кугорновых мортир взято 1200 гранат, часть которых везлась снаряженными.

Конгревовых ракет взято было: 50 зажигательных и 325 боевых; к ним станков 4 и желоб 1. Для возки ракет потребовалось 28 вьючных ящиков.

Патронов было заготовлено: ружейных 1 200 000, карабинных и пистолетных 204 000, с картечью[19]50 000.

Для подавания сигналов взято было: фальшфейеров[20]710, сигнальных ракет 570 и сигнальных патронов 1000, к ним 26 вьючных ящиков.

Кроме того, взято особо: пороху 150 пудов, свинцу 10 пудов и запас — коломази, фитиля, армяку, угольев, кремней и 2 походных кузницы. Все это укладывалось в 472 вьючных ящиках.

Затем еще: листового табаку 255 пудов, арбы для больных 80, дроги; сбруя на 69 лошадей, седла на 40 лошадей, кожаные и железные ведра, весы, безмены, сабы и турсуки, т. е. кожаные мешки для перевозки запасной воды, числом 395 штук; ушаты железные, корыта, ливеры, точила, этого всего по несколько штук; затем гвозди и прочее железо, меры разной величины, гарнцы, веревки, арканы волосяные, канаты, березовые дрова, 40 бревен и 400 досок для бань в промежуточных укреплениях, мешки, приколы, железные печи, котлы, сороковые бочки, фонари, решета, деревянные чашки и ложки, свечи, сигнальные фонари, щипцы, факелы, рыболовные снасти и проч.

Наконец, закуплено было на Нижегородской ярмарке множество вещей в азиатском вкусе и разные товары для раздачи подарков киргизам и туркменам. Эта беспримерная по подробностям снаряжения экспедиция едва ли когда-нибудь послужит образцом для другой, для чего именно мы и приводим все эти подробности.

Massa impedimenta отряда сделалась, благодаря такой крайней прозорливости распорядителей, столь громадною, что не только в степи, но и в населенной стране, при обилии кормов, число вьючных животных должно было значительно затруднить продовольствие их.

Но это еще не все. Значительная глубина колодцев на Устюрте дозволяла вычерпывать в час едва 10 или 15 ведер воды, и, следовательно, в сутки можно было напоить не более 200 или 300 верблюдов и лошадей. Экспедиционный же отряд не мог быть эшелонирован такими дробными частями, не подвергаясь опасности, а более крупным эшелонам пришлось бы сидеть у колодца по нескольку суток. Для устранения такого затруднения была придумана особенная водочерпательная машина, которую удобно можно было перевозить с собою на верблюдах. Машина состояла из каната в 1 дюйм диаметром, на котором укреплялись железные ведра за дужки, в расстоянии 2 или 3 арш. одно от другого, а чтоб ведра не путались, то снизу их прибивались скобы с дырочками, за которые ведра привязывались к тому же канату. Таких ведер можно было привязывать на канат от 15 до 30, смотря по глубине колодца. Вода с помощью этой машины могла черпаться с такою скоростию, как бы из колодца в сажень глубиною.

Добываемую из колодцев воду предполагалось выливать, если бы не оказалось на месте каменных бассейнов, в желобы из кож или же из непромокаемой, пропитанной гуттаперчей парусины, откуда она стекала уже в лодки или же в кожаные и парусинные, непромокаемые и утвержденные на деревянных рамах бассейны. Все перечисленное положено было везти на верблюдах, за исключением понтонов, будар, судов, арб и саней под больных и наконец тяжелых артиллерийских орудий; горные же единороги везлись на верблюжьих вьюках и были так прилажены, что в случае надобности орудия в ¹/₄ часа могли быть готовы к бою. Верблюды же везли и тяжелые орудия с их зарядными ящиками, для чего их запрягали посредством ярем, сходных по устройству с воловьими.

Наконец, запасные верблюды также не были праздными: в них сажали по два пехотинца, поочередно, с целью сбережения в походе сил пехоты и для приучения ее к езде на верблюдах, чтобы, в случае надобности, можно было посылать часть пехоты, как драгун, с летучими отрядами. Надобно заметить, что Перовский не принял ровно никаких мер к ограничению офицерского обоза и сам подавал пример непомерного расходования верблюдов под свою обстановку, даже тогда, когда за недостатком верблюдов приходилось кидать запасы. Так, при выступлении с Эмбы под его багаж взято 100 верблюдов; каждому генералу полагалось по 10, штаб-офицеру по 2, на двух обер-офицеров по 3. Весь штаб брал 211 голов!

В строевых частях обер-офицерам полагалось уже по верблюду на каждого. Груза на них полагалось вначале по 10 пудов. Значит, Перовский вез с собою 1600 пудов багажа; генералы — по 160 пудов и т. д. Подарочные вещи, сверх того, везлись на 10 верблюдах.

Лошадей у Перовского было 12, а всего у штабных 89. Из Оренбурга багаж Перовского тронулся на 140 верблюдах, а с Эмбы назад пошел только на 100, значит, 640 пудов съестных припасов, вин и т. п. было израсходовано — в 2 ¹/₂ месяца.

Что касается посадки пехотных солдат по двое верхом на верблюда, то скоро от этого пришлось отказаться из-за патронных сум, занимавших много места, причем сума заднего седока набивала задний горб верблюда, «а верблюд со сбитым горбом идет только под нож», — прибавляет Даль.

Перевозку запасов к складочным пунктам положено было произвести нарядом от башкирского и мешерякского войск.

С этою целью командировано из разных кантонов 7750 троечных телег, с таким же числом возчиков от этих войск и с должным числом своих офицеров и урядников. Возчики были взяты по наряду с 16 000 очередных семейств. Всего с урядниками взято 7878 чел., а лошадей с верховыми — 23 290. Упряжь к телегам была прилажена так, что возчик ехал верхом на одной из пристяжных, запряженной длиннее остальных на 3 вершка, что давало ему возможность удобно управлять подводою и защищаться в случае нападения.

Для выбора места под складочный пункт и укрепление послан был в конце мая состоявший по кавалерии полковник Геке. Хотя офицеров Генерального штаба у Перовского было и немало, но, вследствие особого пристрастия к штабс-капитану Генерального штаба Никифорову, он разослал их всех с поручениями: либо закупать разные запасы, либо беречь их от нападений хищников, а всю переписку, все распоряжения по экспедиции вел секретно от остальных, даже от старших офицеров Генерального штаба, — через Никифорова, который, в сущности, и был негласным начальником походного штаба. Гласным же был подполковник Иванин, а дежурным штаб-офицером — капитан Дебу.

Полковнику Геке дан был отряд из 400 чел. строевых и двух сотен башкиров, при 4-х горных единорогах.

Под прикрытием этого отряда был отправлен и первый башкирский транспорт в 1200 подвод.

Геке, оставя обоз на р. Эмбе, сформировал легкий отряд (из одного взвода пехоты, посаженной на 40 телегах, и 400 конных башкиров при 2 единорогах), с которым и отправился 21 июня к урочищу Донгуз-Тау, где, по данным полковника Берга (производившего в 1824 г. нивелировку между Каспийским и Аральским морями), можно было надеяться найти удобное для склада запасов место. Рекогносцировка указала, что ни Донгуз-Тау, ни прилегающие к нему места, по недостатку воды и кормов, вытравленных киргизами еще весною, неудобны для устройства этапного пункта на значительный отряд, и потому Геке предпочел уроч. Чушка-Куль при речке Ак-Булак, где вода, хотя и солоноватая, но в изобилии, травы достаточно, а неподалеку, в 20 верстах, много камыша и тальника для топлива.

Отойдя назад 57 верст, Геке послал на Эмбу за обозом 300 башкир. 5 июля обоз пришел, а 7-го весь отряд двинулся далее, оставив на первом же переходе 50 телег с рассохшимися колесами или изнуренными лошадьми.

Необходимость напоить из колодцев до 4000 лошадей и отдохнуть перед 40-верстным безводным переходом заставила сделать дневку. 9-го отряд двинулся далее. Башкиры запаслись травою, а в турсуки набрали воды. Солдаты наполнили ею манерки и 2 бочки. В 11 часов, после перехода в 17 ¹/₂ верст, сделан привал до 3 часов. Пройдя затем 6 верст, люди стали уже томиться жаждою.

День был знойный, а при безветрии удушливая пыль вилась густыми столбами над колонною; солнце палило, как в африканских степях, термометр показывал в тени от 32° до 38°, а на солнце от 42 до 45° тепла,[21] роздана была вся оставшаяся вода, смешанная с уксусом. Офицеры спешили делиться своим запасом воды; но всего этого было недостаточно: люди и лошади падали в изнеможении, и только скорое кровопускание спасало их от смерти. Тотчас же послано было за водою в Чушка-Куль, а отряд, медленно подвигаясь вперед, открыл в стороне от дороги копань (неглубокий колодец) с солоноватою водою и несколько грязных луж. Все это мигом было осушено. Наконец часть обоза около полуночи достигла чушка-кульских колодцев, откуда и послана вода отставшим и ночевавшим на дороге. Только к 15 июля вся команда едва собралась на р. Ак-Булак. Последние люди провели, значит, в этой пустыне 6 дней! Тотчас же приступлено было к устройству передового Чушка-Кульского укрепления.

Место, выбранное для укрепления, находилось возле самого ручья, но песчаный грунт, совершенное отсутствие дерна и леса, а также чрезмерный зной значительно затрудняли работы; однако ж 300 человек, работая почти без отдыху, к 3 августа успели возвести укрепление (пятиугольник с тремя небольшими бастионами); вместе с тем накошено и сложено при укреплении до 25 000 пудов сена, а для топлива собраны все сломавшиеся телеги, вдобавок к камышу и тальнику из окрестностей.

Только узнав о затруднениях, встреченных тележным обозом, при движении к Ак-Булаку, и о том, что «хотя и солоноватая, но в изобилии» вода начала оказывать вредное влияние на здоровье людей, которые к тому же занимались иногда и бесполезными работами (как, например, выглаживанием и вылащиванием валов), — решено было послать специалиста для выбора нового пункта под укрепление на р. Эмбе.

Послан был Генерального штаба полковник Жемчужни-ков.

Причину развившихся болезней можно искать и не в одной воде, а просто в беспечности и незаботливости Геке, который всегда этим отличался. Так, в Ново-Петровском укреплении (ныне форт Александровский) в 1846 г. он допустил, что людей кормили более двух месяцев гнилой солониной, когда легко можно было доставать у киргизов баранов. Людей сверх того еще обвешивали! Свежей зелени и луку никто не хотел везти из Астрахани, боясь притеснений фортового начальства, которое само пустилось в коммерцию, образовав рыболовную компанию.

Когда эти злоупотребления были прекращены полковником Генерального штаба Иваниным, гарнизон стал видимо поправляться.

Жемчужников выбрал место при впадении в Эмбу речки Аты-Якши, на правом берегу ее.

К первым числам сентября окончен был вал укрепления (в виде четырехугольника с флешами для прикрытия выходов); между тем накошено было по берегам р. Эмбы и впадающих в нее притоков до 20 000 пудов сена. Если бы Жемчужников был послан ранее, вместо Геке, то на Эмбе, где множество лугов, он мог бы накосить за лето до 80 000 пудов сена, что, конечно, имело бы влияние на исход экспедиции, так как дало бы возможность поправить здесь лошадей и верблюдов, которые, напротив, здесь еще похудели при 20 000 пудов сена.

Жемчужников был человек распорядительный и добросовестный, степь знал хорошо, исходил ее порядком в 1834 и 1835 годах. Теперь он немало потрудился для похода, а между тем его «интригами Никифорова с братьею устранили от участия в хивинском походе» (Иванин, с. 78).

Если считать, что начальник должен, так сказать, «воспитывать» для нужд государства дельных людей и поставлять их, когда является спрос, — то отстранение от дела людей, приобретших опыт и знания, является не только поступком нечестным, а прямо преступлением. Это значит обманывать доверие государя, который всех офицеров знать не может и полагается на старших генералов.

Если подрядчик вместо хорошего верблюда поставляет полудохлого — мы кричим, а тут вместо дельного и способного офицера ставят в ряды пролаз, забегающих с черного крыльца к нелегальным подругам высшего начальства, — и все молчат!

Поправить испорченного дела Жемчужников уже не мог, и сена для будущих верблюдов было наготовлено мало.

Так как для отряда нужно было множество верблюдов, то киргизам сделан был вызов к добровольной поставке верблюдов на время экспедиции, т. е. на шесть месяцев, с вознаграждением от казны по 10 р. сер. на верблюда.

Обещана была полная амнистия за все преступления, совершенные по день объявления, тем родам, которые покажут усердие к поставке верблюдов.

Только одни баголинцы откочевали, остальные же роды обязались доставить 11 444 верблюда.

Сверх того приобретено в собственность экспедиции: пожертвованных ханом внутренней орды Джангером 1000 верблюдов, киргизами назаровского рода за выручку задержанного их старшины 130 верблюдов и старшиною их Тукмановым 51 верблюд, а всего получено безденежно 1181 верблюд; куплено у киргиз 110, выменено у них же 100. Итак, если бы все число верблюдов было доставлено к сроку, то их было бы всего 12 835 штук.

Но некоторые роды не доставили верблюдов к сроку (1 ноября), отчего в отряде при выступлении было всего 9500 верблюдов, да еще около 900 присоединилось на первых переходах, так что всего собралось 10 450 верблюдов, с которыми киргизы выставили и 2090 вожаков или лаучей, по одному на каждых 4 или 5 верблюдов.

Киргизы оставались спокойными, несмотря на устройство нами укреплений среди их кочевок или, быть может, благодаря тому.

Всего, в продолжение шести месяцев, из-под передовых укреплений произведено только три угона, но и те должно отнести скорее к обыкновенным у киргизов воровствам, чем к набегам. В первый угон, произведенный чумиклитабынца-ми и аллачинцами из-под Эмбенского укрепления в ночь на 22 августа, отогнано 398 башкирских лошадей из транспорта; 60 из них были, впрочем, отбиты; остальных же, за темнотою, не могли настигнуть.

Второй угон совершен из-под Ак-Булакского укрепления в ночь на 29 сентября: угнано 32 лошади; в третий угон, опять из-под Эмбенского укрепления, 17 октября, украдено 180 маркитантских быков. Преследования воров в последних двух случаях, по изнурению казачьих лошадей, были неудачны, а как это могло подать повод к более важным предприятиям киргизов, особенно осенью, в обычное у них время воровства и баранты, то полковник Геке, узнав о близком нахождении шайки известного разбойника Магомета Утямисова, выступил 30 октября из Эмбенского укрепления со взводом пехоты, 30 казаками, при одном орудии и 1 ноября настиг аулы, где скрывалась упомянутая шайка. Утямисов успел узнать об опасности и бежал еще накануне; но десять известных барантачей были захвачены или, лучше сказать, выданы самими киргизами, когда они убедились, что войска наши не намерены обижать покорных.

С этой стороны транспорты были, таким образом, обеспечены, но климат и бескормица взяли свое: в пяти башкирских транспортах умерло 199 башкиров (из 7878 человек), лошадей же брошено, угнано, прирезано и пало 8869 из 23 290, т. е. более 28 %. Произведено было следствие, которое указало, что на каждый транспорт был только 1 фельдшер, а умершие башкиры страдали кровавым поносом вследствие перемены климата и пищи, так как они были уроженцы горных кантонов.

Между башкирскими лошадьми открылся сап. Заразилось много и людей… Конская сбруя с больных и телеги были сложены в кучу среди Ак-Булакского укрепления и сожжены. Остался ворох железных оковок и шин.

В укреплениях также было неблагополучно. На Ак-Булаке свирепствовала цинга: к концу октября было 52 больных из 399 человек гарнизона; а на Эмбе и цинга, и горячка, и кровавый понос; к тому же времени было больных: 16 цингою, 6 горячкою, 6 кровавым поносом, остальные лихорадкою и проч. — всего 36 человек из 634.

В виде авангарда и ради опыта степного похода отправлен был 21 октября, с частью запасов, 6-й обоз, или караван на верблюдах, в числе 1128 голов под прикрытием 357 нижних чинов, при 4 орудиях и под командою подполковника Данилевского, который и прибыл благополучно на Эмбу на 23-й день, сделав до 500 верст.

Наконец 14 ноября, войскам, собранным на городской площади, прочтен был приказ о походе на Хиву.

«По высочайшему Государя Императора повелению я иду с частию вверенных мне войск на Хиву.

Давно уже Хива искушала долготерпение сильной и великодушной державы и заслужила, наконец, вероломными, неприязненными поступками своими грозу, которую сама на себя навлекала…

Товарищи! Нас ожидают стужа и бураны и все неизвестные трудности дальнего степного зимнего похода; но забота обо всем необходимом по возможности предупредила крайности и недостатки, а рвение ваше, усердие и мужество довершать и победу» и т. д.

Потом началось молебствие, затем церемониальный марш мимо Перовского, а первой колонне с места же и поход… Единственною напутственною речью в кавалерии было: «Справа по шести!»

Отряд выступил из Оренбурга 4 колоннами, по одной колонне в день, 14, 15, 16 и 17 ноября; а 24 ноября все четыре колонны соединились близ Караванного озера; отсюда, после двухдневного отдыха, 27 ноября они выступили вверх по правому берегу р. Илека, уступами или эшелонами, на четверть или на полперехода одна за другою, придерживаясь этого расстояния и на ночлегах. Начальником 1-й колонны был назначен командир башкирского войска генерал-майор Циолковский; 2-й колонны — командир конно-казачьей артиллерийской бригады полковник Кузьминский; 3-й колонны — начальник 28-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Толмачев; 4-й колонны — генерал-майор Молоствов; при этой колоннне следовал и главнокомандующий. Еще 24 ноября выпал глубокий снег выше колена, а 27-го поднялся жестокий буран при 26 градусах мороза. Все часовые в эту ночь отморозили себе носы, руки или ноги, что повлекло потом к ампутациям на морозе… На ночлегах предписывалось колоннам пускать на тебеневку своих верблюдов и лошадей впереди своих становищ, чтобы они не смешивались с пасущимся скотом других колонн. В страшную ночь 27 ноября почти все лошади бежали с тебеневки. Пришлось сделать лишнюю дневку; часть лошадей нашли в других колоннах, но большинство умчалось в степь и, конечно, сделалось добычею волков.

Верблюдам, чтобы не перемешать их,[22] навешивали на грудь лоскутки сукна или деревянные таблички, а потом, когда лаучи стали срывать эти знаки на топливо, то вынуждены были и клеймить верблюдов.

Согласно предположению, все колонны должны были сосредоточиться на верховьях реки Илека, на урочище Биш-Тамак, к Николину дню.

С начала декабря вновь начались бураны; снегу намело выше аршина; по утрам морозы доходили до 40°. Снег покрылся обледенелой корой, резавшей ноги верблюдам. Идти по колена в снегу, навьюченным по-походному, весьма утомительно, а если людей без всякой нужды поднимают с ночлега за 4 часа до рассвета, как это делал Циолковский в своей колонне, то можно себе представить степень усталости людей, которым приходилось беспрестанно поднимать падавшие вьюки, плохо навязанные в темноте, потом догонять ушедших вперед товарищей и т. д.

Верблюды с порезанными ногами падали и не вставали. Их отвязывали и бросали со вьюками. Арьергардные казаки смотрели на такие вьюки как на законную добычу: спирт сейчас по своим манеркам, овес и сухари по торбам, бочонки на дрова, кули и веревки на топливо. Оттого казаки лучше других вынесли поход.

В отряде не было, однако, никаких беспорядков, за исключением одного случая, где Перовский счел нужным показать пример. На одном ночлеге колонны Циолковского из лагерной цепи бежал часовой (рядовой 5-го батальона), бросив свое ружье, но заблудился, набрел на другую колонну, украл здесь ружье и тут был пойман, случайно, рассыльным казаком.

Захарьин рассказывает этот случай иначе: ввиду морозов и буранов Перовский приказал сменять часовых через час, но начальники караулов часов не имели и сменяли иногда позже двух часов; такая участь постигла и рядового Позднеева, стоявшего на часах около тюков с провиантом; закоченевши под бураном, забытый часовой приставил ружье к тюку и присел тут же под защитой от ветра, да и заснул… Приходит патруль, под командой унтер-офицера из ссыльных поляков… Вместо того, чтобы разбудить и сменить ослабевшего человека, поляк тихонько утащил его ружье и ушел с патрулем… Вскоре часовой просыпается, видит, что ружья нет, бежит в ближайшую колонну, ночевавшую неподалеку, крадет там ружье из числа составленных в козла и возвращается на свой пост… Пришла смена и поляк с его ружьем… Позднеев сознался, что другое ружье достал из соседней колонны. Итак, кроме сна, явилась еще отлучка с поста и кража оружия. По этой версии выходит, что часовой действовал как будто сознательно.

Важность преступления и необходимость строгого примера для пехоты, которая никогда еще в военное время не служила и в которой, «несмотря на все попечения и внушения со стороны начальства, нет воинского духа и необходимого в солдате повиновения», заставили поступить с виновным по всей строгости законов: 1 декабря он был расстрелян.

Однако же Н.П. Иванов приводит рассуждения солдат, что несчастный часовой страдал падучкой и с ним это был не первый случай… Перовский со штабом присутствовал при казни, и многие ждали помилования…

Несколько случаев моментального беспамятства и сумасшествия наблюдались и после… Хотя они также часто оканчивались смертью, но не от залпа товарищей… Более чем вероятно, что Перовский казнил больного. Человек бежал в снежную степь, но ведь это верная смерть! Надо быть сумасшедшим, чтобы это сделать.

Впоследствии необходимость заставила расстрелять еще двух киргизов-верблюдовожатых, и затем подобных случаев уже не бывало в течение всего похода.

Но как люди выказали полнейшее незнание обязанности часовых в цепи (не умели опрашивать проходящих, пропускали без отзыва, засыпали на часах, кутались в кошмы от буранов) то всем наличным при штабе офицерам приказано было обходить ночью цепь и поверять часовых. Эта мера оказалась весьма действительною: люди подтянулись и уж никому не давали спуску, — один чуть не заколол самого Перовского, когда тот хотел насильно проехать через цепь. Это, впрочем, случилось 22 декабря на Эмбе, где люди уже отдохнули 3 дня и были бдительнее.

Кроме двух случаев расстреляния, П. Бартенев упоминает еще о расстреле двух сыновей муллы и закопании живым в землю одного солдата, зачинщика бунта. Но как никто из очевидцев не упоминает о бунте пехоты и чудовищном наказании зачинщика, то это следует приписать какому-нибудь недоразумению, хотя автор удостоверяет, будто это рассказывал сам Перовский, когда жил в Риме после похода. Первый случай рассказан так: «Мулла, сопровождавший его в хивинском походе, вышел из повиновения и отказался убеждать свою паству к доставке и восполнению военных потребностей. При мулле находилось несколько человек, его сыновей. Перовский приказывает расстрелять одного из них; мулла по-прежнему упрямится. Расстреляли и второго сына; мулла все стоит на своем. Но когда вывели под ружейные выстрелы третьего сына, старик повалился в ноги и затем исполнил все, что было нужно».

Второй случай рассказан так: «Нечто вроде мятежа началось между пехотою. Тогда Перовский вызвал вперед одного из зачинщиков, приказал вырыть могилу, в присутствии остальных похоронить его и отпеть панихиду. После этого не было больше и малейших попыток непослушания». Итак, Перовский за вину отца казнит смертью невинных сыновей его, а солдата без суда подвергает не установленной законом казни! Ничего подобного не бывало.

Порядок движения был такой.

Каждая колонна, рассчитав свои вьюки по родам продовольствия, разделяла их на две половины — правую и левую, и становила вьючных верблюдов в 12 и до 20 рядов, из которых от 6 до 10 составляли правую половину колонны, а другие 6 или 10 рядов — левую половину. Два внешние ряда каждой половины колонны должны были состоять из тюков громоздких, которые бы могли служить, в случае нападения, прикрытием от ружейных выстрелов (например, сухарные короба, прессованное сено, кули с мукою и проч.); внутри между этими двумя половинами колонны шел артиллерийский обоз, имея от 4 до 10 рядов; за ним войсковой, церковный, канцелярия и штабный обоз. Ряд от ряда должен был идти шагах в 6 или 8 и 10.

Каждая колонна высылала от себя авангард и арьергард (в одну или в полсотни казаков). Части эти держались от колонн в расстоянии от 1 до 2 верст, высылая патрули в стороны (от 1/₄ до 1 версты). Оставшиеся затем войска распределялись при колоннах в голове, в хвосте и с боков, имея при этом обязанностию поправлять вьюки и подымать упавших верблюдов.

При таком порядке движения самая большая колонна, состоявшая почти из 4000 верблюдов, занимала на походе ширины от 120 до 250 шагов, а длины от 1200 до 1600 шагов; следовательно, в случае нападения могла скоро приготовиться к бою и дать отпор.

На ночлегах положено было колонны устраивать в продолговатый четвероугольник, для чего из авангарда высылались топографы, которые и расставляли в надлежащих местах казаков для указания каждому ряду, где ему становиться; казаками обозначалась внешняя линия и главные части лагеря.

С приближением к месту становища два наружные ряда верблюдов из каждой половины колонны (несшие, как выше сказано, громоздкие вьюки) отделялись от колонны вправо и влево и, вытянувшись в одну нитку, обходили около вызванных вперед на линию казаков так, что верблюды правой половины колонны составляли правую наружную сторону лагеря с прилежащими к ней половинами переднего и заднего фасов, а два ряда левой половины — левую сторону лагеря с прилежащими ей половинами фасов. В переднем и заднем фасах оставлялся посредине проход шагов 30 шириною.

Тюки наружных рядов клались один возле другого и чаще, нежели тюки прочих рядов; остальные затем вьюки правой и левой стороны колонн клались параллельно правому и левому фасам лагеря, шагах в 30 от него. При таком порядке расположения длина внешней линии лагеря самой большой, или главной колонны занимала около 600 шагов, ширина же около 400 шагов.

Позади наружного ряда вьюков переднего фаса, шагах в 30 от него и против оставленного прохода, ставились кибитки уральской сотни; по правую и левую стороны их ставилось по роте пехоты; тяжести этих частей сложены были перед кибитками в линию, образуя род прикрытия, позади которого ставились в козлы пики и ружья; коновязи казаков были за кибитками.

На заднем фасе против интервала же и шагах в 30 позади наружных вьюков становились лодки и понтоны; правее и левее их по роте пехоты, имея вьюки и ружья расположенными так же, как и в переднем фасе; за лодками — кибитки лодочной прислуги, за ними гурьевские казаки и артиллерийская прислуга горных единорогов; затем коновязи лошадей горных единорогов. За правым фасом в таком же порядке располагались два эскадрона Уфимского полка, а за левым фасом — две сотни оренбургских казаков.

Затем, в средине лагеря, становился артиллерийский парк, потом штаб, госпитальные кибитки и церковный обоз; далее маркитанты и, наконец, принадлежащие к колонне верблюды и верблюдовожатые киргизы. Таким образом, приняты меры для обезопасения киргизов в случае нападения неприятеля, а также и против намерения их убежать ночью из лагеря или возмутиться.

На всех углах лагеря, позади внешних вьюков, были караулы; на двух противолежащих углах, по диагонали, ставились орудия, и для удобства обстреливания обоих прилежащих фасов вьюки впереди их были выложены полукружием, представляя род турбастионов.

На ночь парные часовые, высылаемые от угловых караулов, становились шагах в 30 впереди внешних тюков.

Четвертая часть пехоты и конницы назначалась дежурною; кавалерийская часть высылала дневные и ночные разъезды и бекеты и содержала в ночное время конных часовых вдоль внутренних рядов тюков, для предупреждения замеченного уже расхищения запасов.

От стужи и усиленных работ аппетит усиливался: казенная дача была для многих недостаточна. Даль говорит: «Едят, как акулы, а работают, как мухи». Попытки киргизов и даже солдат к похищению продовольствия из тюков, обкрадывание офицеров с каждым днем повторялись все чаще.

Иванов рассказывает, как ходили воровать дрова у самого Перовского. Дело в том, что для штабных наделали печек из железных ведер и все дрова уходили в них. Солдатам же, под конец, не только не давали для костров, но даже для парки горячей пищи. Морозы доходили до 40°, и положение людей было ужасное, а штабным и горя мало!

Впрочем, не всем штабным. Даль тоже состоял при штабе, но долго отогревался только в кибитке Перовского. «Первые три недели, — говорит он, — мы, по глупости своей и по избытку совести, жили без огня, без всякого удобства; ныне все это изменилось к лучшему: мы воруем дрова и уголь не хуже всякого». На дрова, по его словам, шли казенные ящики и бирки с нумерами верблюдов…

Здесь кстати упомянуть об ученых этой ученой экспедиции. Их было всего два: естествоиспытатель Леман и астроном Васильев. Жили они в одной кибитке с Далем и Ханыковым. Леман был крайне простодушен и доверчив, почему и служил предметом вечных шуток… Вот одна из них, рассказанная Далем: 10 января сидели сожители в кибитке вокруг огонька; в чайнике у них был спирт, они вылили его и положили в чайник снегу, чтобы растопить и выполоскать водою посуду; поставили на огонь. «Леман, ничего этого не зная, взвыл по-верблюжьи и зарычал львом, когда голубое пламя внутри чайника стало пробегать по снегу. Мы с своей стороны отвечали преспокойно, что это не диво и что здешний снег всегда горит. Ist es möglich? Ware es möglich? Das ware doch des Teufels! — Словом, у нашего ученого ум за разум зашел; он начал доказывать, что в снегу могут находиться горючие частицы щелока и т. п., выскочил сломя голову из юлламы, ухватил, как вдохновенно беснующийся, комок снегу и поднес его к огню, — но снег не загорался…»

Потом ему поднесли череп барана, уверяя, что это голова дикого осла, найденная на древнем поле сражения… Взял ли Леман череп в свою коллекцию, Даль не говорит.

На конницу возложено в случае надобности высылать застрельщиков на подкрепление пехоты. Конные часовые (при внутренних рядах тюков) во время тревоги должны были оцеплять место, где расположены киргизы и их верблюды.

Это построение, столь замысловатое и красивое на чертежи, казалось весьма удобным на бумаге — не таково оно было в действительности: для соблюдения строя требовалось, чтобы все верблюды трогались враз, и потому навьюченным приходилось лежать и ждать остальных, тогда как при обыкновенных караванах, даже и в несколько ниток (или рядов), готовые не ждут, а идут вперед, приходя ранее и на привал. Еще такое построение понятно в виду неприятеля, а за 1000 верст от него не стоило тратить столько времени и труда на то только, чтобы караван шел «боевым порядком». Что касается нападений наших степных хищников, то они были положительно немыслимы ввиду принятых мер, т. е. охранительных отрядов и промежуточных укреплений.

6 декабря был мороз более, нежели в 32 °Р (ртуть в термометрах замерзала). Отряд дневал на Биш-Тамаке и торжественно отпраздновал тезоименитство императора Николая.

По тогдашней военной форме люди должны были явиться на парад чисто выбритыми, с выкрашенными или, вернее, намазанными черной мазью (из сала и сажи) волосами и усами. Люди переносили немало страданий, бреясь на морозе и потом отмывая свою помаду!

Ввиду жестокого мороза и сильного северо-восточного ветра богослужение ограничено было кратким молебном. Начальники колонн отправились к Перовскому и доложили ему, что за отсутствием топлива и неимения, почти месяц, горячей пищи, войска находятся на краю гибели… Перовский разрешил отдать войскам на топливо лодки и дроги, на которых они везлись, отдать также канаты, предназначенные для флотилии, запасные веревки, запасные кули — словом, все, что может гореть. Но этого хватило только на несколько дней, а затем было объявлено, чтобы люди сами вырубали топорами из мерзлой земли корни растений, так как больше им давать нечего! Лучше всего горели осмоленные лодки и канаты.

Главная колонна 7 декабря двинулась с Биш-Тамака при 30° мороза около 10 часов утра. Снег, затвердевший от стужи, хрустел под ногами; взору не представлялись более кусты тальника: вдали виднелись только белоснежные вершины холмов, ярко освещенные солнцем. Едва колонна отошла 7, 5 или 8 верст, задул северо-восточный ветер, поднявший тучи снеговой пыли, и быстро перешел в буран.

За тучами снега, которые неслись по степи и покрыли все небо, нельзя было различать предметов и за 20 шагов. К счастью, ветер дул не совершенно прямо в лицо: иначе при такой стуже перезнобился бы весь отряд. Сила бури была так велика, что нельзя было дышать, стоя против ветра, потому что захватывало дыхание; холод проникал до костей. Лошади и верблюды отворачивались от ветра, сбились в кучи и жались одни к другим. Порядка при движении невозможно было соблюсти. Чтобы не растеряться в этом снежном тумане, колонна немедленно стянулась и стала лагерем.

Войска мигом разгребли снег для постановки кибиток, поставили их входом от ветра и пригребли к кибиткам снегу, чтобы не поддувало под низ. Буран бушевал всю ночь и притих только на другой день в три часа пополудни.

После этого бурана снегу в степи заметно прибавилось, и тут-то пришлось отряду почувствовать всю тягость степного зимнего похода, особенно при переходе оврагов и лощин, занесенных снегом.

В особенности плохо приходилось пешим: по пояс в снегу, они едва пробивались вперед (это весьма характерно называлось: пахать снег). Если кто и тянулся по следам верблюда, то все равно должен был беспрестанно сворачивать с дороги, чтобы обойти упавшего верблюда, поднять свалившийся вьюк, привязать отвязавшуюся веревку бурундука и проч.

Во время движения караванов, чтобы верблюды не отставали, киргизы обыкновенно прицепляют их одного к другому при помощи веревок, привязанных к бурундукам (палочка, продетая сквозь нос). Притом прицепляют так хитро, что при несколько усиленном натягивании веревка сама собою отцепляется, так что если верблюд начинал отставать, то, чувствуя в носу легкую боль, ускорял шаг; если же случалось ему споткнуться и упасть, то веревка сама отцеплялась от седла переднего верблюда и нос падающего оставался цел.

Но наши солдаты не умели к этому приноровиться, и, чтоб верблюд не отцеплялся, они привязывали его к предыдущему так крепко, что если верблюду случалось упасть, то нос его был уже перерван, если веревка случайно не отрывалась сама.

Бураны случались все чаще и чаще, сугробы снегу еще более затрудняли движение. В особенности затрудняли отряд лазаретные фуры и полевые орудия, колеса которых глубоко врезывались в снег.

Для орудий поэтому устроены были полозья со станком такой вышины, что в случае надобности можно было опять надеть колеса и, отвязав лафет от полозьев и подняв хобот, отодвинуть орудие от станка полозьев, так что через четверть часа оно могло быть готово к бою.

Наконец, после трудного перехода долиной р. Эмбы, по которой, по причине глубокого снега, пришлось идти только в 6 или 8 рядов, отряд 19 декабря прибыл благополучно к Эмбенскому укреплению, где уже застал отряд полковника Бизянова, прибывший с нижнеуральской линии еще 9 декабря. Здесь многострадальный отряд с особым удовольствием лакомился печеным черным хлебом, а солдаты по очереди ходили два раза в день на обед и ужин в теплые землянки, где и отогревались дважды в день. Верблюды стали получать здесь сено и бурьян вдоволь, лошади — по 10 фунтов и 4 гарнца овса. Всем казалось, что не будь этого укрепления с горячей пищей и возможности по временам согреться каждому чину отряда — никто бы из похода не вернулся…

До Эмбенского укрепления всего от Оренбурга 472 версты, отряд шел 32 дня, и на всем этом пути замерзших не было, но поверхностных ознобов лица, рук и ног было уже немало. Без буранов было только 15 дней.

Что касается до больных, то нам нельзя было употребить ни лежалок, ни кресел, потому что больные, при сильных морозах и буранах, переморозились бы все на одном переходе. Оставалось одно средство: сделать для больных род коек, длиною до двух аршин, наполнить их сеном или шерстью и, обтянув войлоком, класть в них больных, закутавши как можно лучше.

Придумал эти койки известный писатель, а вместе и доктор Даль, взятый в поход в качестве чиновника особых поручений. Коек таких устроено было около сотни, да по приходе на Эмбу построено 62, так что к Ак-Булаку выступили уже со 162 койками, на 81 верблюде. В таких койках лежать было не только неудобно и беспокойно, но прямо пытка. Пока человека укладывают на месте да закутывают — ничего, а как подняли верблюда — все пропало. Верблюдов под больных выбирали самых надежных и навьючивали по две койки. Для ближайшего присмотра и ухода за больными, как на месте, так и во время движения, нужен был человек, который бы соединил в себе самоотвержение и неутомимость с искренним человеколюбием. Такой человек и нашелся: это был известный наш путешественник, отставной ротмистр Чихачев, получивший дозволение следовать с отрядом до Хивы, откуда он хотел отправиться на верховья Аму и Сыра.

Чтобы не быть праздным при отряде, Чихачев выпросил себе поручение надзирать за больными и выполнял это с полным самоотвержением, несмотря на стужу и усталость.

Но что мог сделать самый добрый человек при самых лучших намерениях, когда ноги больного вылезают из короткой койки, расстраивают всю укупорку и отмерзают? Надо испытать на себе всю прелесть путешествия в койке и тогда уже говорить о них хорошо или дурно. Генерал Иванин хвалит: не совсем покойно, но зато ни один больной не отморозил себе рук и ног. А вот что говорит Иванов: «Да! избави Господи страдать пять лет в покойной постели, но не допусти и пяти дней пролежать в койке»…

Вот как он описывает всю процедуру: к обоим бокам положенного на снег верблюда ставилось по одной койке, соединенные друг с другом в ногах и головах веревками, которые перекидывались через седло. Другую веревку пропускали под брюхо верблюда и связывали обе койки за грядки. Будем продолжать словами автора: «Но раздается «чух»… верблюд вскочил, и вам с товарищем открывается ряд новых болезней и беспокойств. Если больному посчастливилось не выскочить из койки от толчка и достало сил удержаться, когда верблюд встал, то он, хотя ему неловко и страшно холодно, лежит, лежит и ждет: вот сейчас и верблюд ляжет; а если уж тронулась колонна с места, то верблюд не один десяток раз споткнется, бухнется со всех своих длиннейших ног и вышвырнет одного или обоих разом больных». Если погонщик не в силах поднять верблюда, то он его отвязывает «и оставляет с больными арьергарду». Но это еще цветочки, а случается, что «койка расхлябалась, сломалась; больной из нее выпал, лежит и стонет от ушиба; а обломки ее от ослабившихся подпруг перевернулись на другую сторону и пришибли насмерть лежащего с другого бока товарища»!.. Иногда солдат, присланный на помощь, утешает вас: «Ему ножкой только глаз вышибло».

Горячечные в беспамятстве хоть не страдали, «но в памяти быть в койке на верблюде — не приведи Бог никому! Вам, например, встретилась естественная нужда — к кому вы обратитесь, чтоб вас достали из койки? К киргизу-погонщику нитки, которая занимает в глубину отряда по крайней мере сто сажен? Но увы! у вас нет ни голоса, ни сил, да наконец он и слышать не хочет, или не может, или не понимает вас».

Более трудных больных или офицеров помещали в лодках, которые везлись на колесах и имели верх на манер кибиток. Тут было хорошо.

Чушка-Кульское укрепление (или Ак-Булакское) предположено было упразднить из-за развившейся там болезненности, запасы взять с собою дальше, а больных и слабых отправить на Эмбу. Для выполнения этого предположения за несколько дней еще до выступления с Биш-Тамака главной колонны послана была к Ак-Булаку, под начальством штабс-капитана Ерофеева, на 40 санях, запряженных верблюдами, рота пехоты в 140 чел. и 70 казаков, из коих, впрочем, только 40 конных. Лошади же остальных 30 казаков были запряжены в сани. При отряде этом следовал транспорт в 230 верблюдов с овсом, сухарями и прочими припасами. Когда главные силы пришли на Эмбу, здесь получено было 21 декабря донесение из Ак-Булака о нападении хивинцев.

Еще 18 декабря, в 7 часов утра, скопище в 2000 или 3000 показалось с юго-западной стороны укрепления и, подъехавши крупной рысью, версты за полторы или за две остановилось, а лучшие наездники, премущественно из туркмен, отделясь от толпы, бросились на пикет, стоявший в версте от укрепления; но пикет успел сняться вовремя и отступить в крепость. Между тем хивинцы разделились на несколько частей и повели атаку одновременно на восточный и северный фасы. К счастью еще, что в укреплении накануне сделана была тревога по настоянию случайно попавших сюда горных инженеров капитана Ковалевского и поручика Гернгросса. До них Геке даже и о том не позаботился, чтобы каждому указать место на случай тревоги. Офицеры же эти ехали с бухарским послом в Бухару, куда их перед походом послали по просьбе эмира для геологических исследований, но, заметив, что за их караваном следят киргизы, прямо грозившие захватить русских, они воспользовались бураном и ночью, бросив свой багаж, сами одвуконь, с одним вожаком ускакали назад и, сделав 300 верст в 2 ¹/₂ суток, счастливо добрались 25 ноября до Ак-Булака. На пробной тревоге люди были рассчитаны по местам; части укрепления распределены между офицерами. Поэтому при неожиданном нападении хивинцев не произошло ни малейшего замешательства. В укреплении здоровых всего было 130 чел. нижних чинов; но в минуту опасности больные (которых было 164 чел.), кто только мог подняться с постели, взялись за оружие и усилили гарнизон. Ружейный огонь и действие артиллерии, управляемой названными горными инженерами, отразили хивинцев со значительным для них уроном. Несмотря на то, они до самой ночи повторяли нападения, пытались также зажечь скирды сена, стоявшие вне укрепления, но также без успеха.

На другой день, заметив, что со стороны солонца нет орудия, хивинцы напали на укрепление и с этой стороны; но гарнизон в течение ночи успел устроить там барбет, а во время нападения перевез на него орудие, осыпавшее неприятеля картечью. Хивинцы отступили версты за три, а затем потянулись к Эмбе, получив, как видно, известие о движении оттуда к укреплению Ак-Булак небольшого русского отряда. Это был транспорт Ерофеева.

Ничего не подозревая о близости неприятеля и потому не ожидая нападения, отряд этот, застигнутый бураном, перед вечером 19 декабря расположился всего в 17 верстах от Ак-Булака на ночлег, распустив на пастбище лошадей и верблюдов, которые, впрочем, были стреножены, а люди занялись отыскиванием кореньев для разведения костров, что было тем необходимее, что юламеек взято не было. О хивинцах так мало думали, что не только не заняли ближайшего пригорка, но даже не выставили цепи… Мало того: ружья казаков были увязаны в чехлах, а у пехоты — даже затюкованы в санях!

Вдруг из-за возвышений показываются хивинские всадники. Хорошо еще, что они не догадались воспользоваться расплохом и истребить отряд, а бросились на отставших со вьюками верблюдов и начали отгонять их.

Только незначительная толпа кинулась к саням и снятым уже тюкам, из которых в это время только что начат был обычный на ночлегах четыреушльник. Ротный барабанщик, стоявший как раз на том фасе бивака, который обращен был к бугру, первый заметил хивинцев и ударил тревогу. Хивинские лошади, доскакав до барабанщика, круто сворачивали в сторону, испуганные неслыханною трескотнею. Тем временем люди успели достать из чехлов и саней свои кремневые ружья, и казаки, у коих ружья были заряжены, открыли огонь. Хивинцы отхлынули, успев захватить в плен одного солдата, копавшего корни далеко от бивака.

Удалившись на бугор, хивинцы разрезали захваченные тюки и стали грызть сухари и кормить овсом лошадей. Этот пир голодных хищников дал время не только достроить бивачное каре, но еще и присыпать вал из снега.

Утолив голод, хивинцы понеслись на наш бивак густою толпой. Буран уже стих. Раздался залп. По-видимому, ни одна пуля не пропала даром. Хивинцы поворотили. Затем разделились на две части и понеслись снова, охватывая бивачное каре. Тоже неудача… Тоща они спешились, жалея лошадей, из которых много уже было убито и ранено. Заслонившись отбитыми верблюдами, хивинцы погнали их вперед. На этот раз Ерофеев подпустил их еще ближе и открыл пальбу рядами. Верблюды были перебиты, а затем досталось и пешим хивинцам.

Таким образом, ни конным, ни спешенным толпам не удалось прорваться за валы; бывшие при отряде погонщики-киргизы были спрятаны за кули с провиантом и дивились хладнокровно русских, которые, покуривая свои носогрейки и распевая песни, спокойно метили в налетавшие толпы!

Потеряв много людей и лошадей убитыми и ранеными (более 30 тел осталось не подобранными около бивака), хивинцы прекратили атаки и скрылись за бугор.

Настала ночь: хивинцы пытались подползать к нашему отряду, но были прогоняемы выстрелами; однако ж стрелки хивинские успели выкопать себе ямы в снегу вокруг отряда, саженях в 50 от него, а с одной стороны возвели из снега нечто вроде башни и, пользуясь тем, что наши развели огни для варки пищи или чая, они открыли весьма меткий огонь, который сильно беспокоил наших, но как при отряде осталась большая часть верблюдов, то их и подняли на ноги, закрывшись ими с трех сторон, а с четвертой, откуда неприятель вредил наиболее, из снеговой башни вызванные охотники сделали вылазку и прогнали неприятеля штыками; костры, однако, пришлось потушить. Таким же порядком очищены были и прочие фасы.

Хивинцы попробовали тогда последнее средство: двое из них, подскочив на ружейный выстрел, стали уговаривать киргиз и татар, бывших в отряде, перейти к ним, как единоверцам, обещая за то всякие блага, но ружейные выстрелы отвечали на это воззвание так красноречиво, что хивинцы удалились окончательно. Прождав новых нападений всю ночь под ружьем и не видя утром ни одного неприятеля, Ерофеев послал казаков на бугор осмотреть окрестности. Казаки нашли по следам, что хивинцы потянулись в направлении Хивы. Тогда посланы были на Эмбу два доброконных казака с донесением о стычке. Перовский был очень обрадован, представил Ерофеева к ордену Владимира 4-й степени с бантом и к чину, а нарочным, доставившим добрую весть, дал по Георгию, равно как и барабанщику и 11 охотникам; унтер-офицера же, командовавшего охотниками, представил к чину прапорщика. Офицерские награды, по званию главнокомандующего, он мог бы дать и сам, но полагал, что отряд еще не вступил в хивинские пределы, а следовательно, и власть главнокомандующего покуда еще не принадлежит ему.

Впоследствии сделалось известным, что партию хивинскую вел сам Куш-беги (военный министр) и что аргамаки их почти все погибли от стужи и бескормицы, а затем пришлось погибать и всадникам: только до 700 чел. вернулись в Хиву, и то в самом жалком виде.

Во время нападения хивинцев на Ак-Булак в укреплении не было ни одного убитого и раненого; а хивинцы оставили около самого укрепления более 10 тел, которые так и лежали всю зиму; в отряде же штабс-капитана Ерофеева убито 5 чел., ранено 13 чел., угнано неприятелем 31 лошадь и 41 верблюд; убито 4 лошади и 17 верблюдов. В числе убитых показан и попавшийся в плен рядовой, тирански замученный хивинцами: найденное тело его оказалось обожженным, колени проколотыми и сквозь них продета бечевка. Несчастный был изжарен живым, подвешенный за ноги и за руки над костром.

Хивинцы оставили около 36 тел. Для устрашения наших лаучей и почтарей-киргизов Куш-беги велел казнить захваченного с почтой нашего киргиза, ехавшего с Эмбы в Чушка-Куль. После долгих истязаний несчастный был разрублен пополам по поясу и обе половины поставлены по обе стороны дороги. Рот был набит сургучными печатями, сорванными с пакетов, и мелкими кусочками изорванных писем и казенных бумаг… Так его и нашел отряд Ерофеева, когда двинулся с кровавого бивака к Чушка-Кулю.

Ложные слухи, посеянные хивинцами между степными киргизами, о многочисленности их сил, о присоединении будто бы к ним кокандского войска; угрозы хивинского хана, религиозный фанатизм, внушаемый лазутчиками, которые и самое поражение хивинцев под Ак-Булаком выставляли победою над русскими, — все это подействовало на лаучей до того, что 31 декабря, во время сборов к выступлению первой колонны с Эмбы в Чушка-Куль, они собрались толпою, человек в 200, и объявили положительно, что далее не пойдут. Еще ночью несколько десятков лаучей со своими верблюдами ушли тайком в свои аулы. Даль говорит, однако, что бежало только 6 лаучей, но захватили они 18 лучших верблюдов, и, конечно, с запасами, иначе бы им не дойти до дому.

Несмотря на сделанные бунтарям увещания, толпа не только не расходилась, но беспрестанно увеличивалась, с криками и угрозами. Перовский сам вышел к ним и объяснил, что они наняты на весь поход до его окончания и потому не имеют права отказываться и покидать отряд самовольно, да еще в такую трудную минуту. Киргизы возражали, что у них и без того пала половина верблюдов, а дальше и остальные передохнут, денег же за палых верблюдов им не платят, несмотря на обещание. Перовский объяснил им, что за палых верблюдов условлено платить по возвращении из похода в Оренбург, а не здесь в степи.

Киргизы, однако, никаких резонов не принимали и кричали: «Бармас! Бармас!» — «Не пойдем». Перовский велел войску немедленно окружить буйную толпу и объяснил киргизам, что он выступил в поход по воле Государя Императора, что посему всякий находящийся в отряде должен слепо повиноваться приказаниям, в противном случае, как ослушник воли царской, будет примерно наказан; что киргизов в отряде кормят хорошо, дают мяса и круп более, чем солдату, что неприятеля им бояться нечего, — пример: дело Ерофеева, где киргизы лежали за кулями, а дрались только русские, и потому убитых и раненых между киргизами нет; потом приказал, чтобы все благомыслящие отделились от безрассудных и стали на указанное место. Некоторые увидали, что мимо них прошли рабочие солдаты с лопатами и кирками рыть могилы, а другие с ружьями, и, сообразив, что это недобрый знак, бегом перебрались на правую сторону. Мало-помалу толпа начала редеть, киргизы один за другим переходили к указанному месту; но 7 человек упорно оставались и объявили решительно, что не пойдут далее, несмотря на угрозу расстрелянием.

Их тотчас же окружили казаки, и Перовский, для примера другим, велел тут же на месте расстрелять одного из главных зачинщиков; киргиз без сопротивления пошел к могиле и только простился с товарищами. Грянули 12 выстрелов, и упрямец свалился в яму…

 — Следующего! — крикнул Перовский. Повторилась та же история со вторым.

 — Следующего![23]

Но тут остальные упрямцы и вся тысячная толпа лаучей убедились, что Перовский действительно имеет право их казнить смертию без суда (чему они не верили), и все бросились на колени, прося пощады, слагая вину на казненных и обещая впредь во всем повиноваться беспрекословно.

Перовский сказал им, что прощает их в уважение просьбы султана-правителя Бай-Мухамеда, и те бегом и кувырком пробрались между лошадьми и казачьими пиками на правую сторону, к праведным.

Случай этот повел, однако, к смене Циолковского: обнаружилось его жестокое обращение с несчастными лаучами, которое, вероятно, и было главною причиною бунта… Только в официальном донесении об этом умолчали и свалили всю беду на каких-то лазутчиков… Обнаружилось также, что Циолковский отхлестал нагайкой часового, а в военное время за это, по артикулам Петра Первого, по головке не гладили.

Колонну поручили полковнику Геке. Циолковский приказывал вьючить уже в 2 часа утра, а в 6 или 7 выступал. Люди, значит, отдыхали только 3 ¹/₂ часа. Поэтому смертность в его колонне равнялась смертности остальных трех колонн. Верблюды падали также преимущественно у него.

Циолковский точно умышленно и систематически изнурял и людей и верблюдов, чтобы заставить Перовского скорее повернуть назад. Вообще злой и жестокий, по свидетельству Захарьина, «он особенно мучил и истязал заслуженных солдат и унтер-офицеров, имевших известный серебряный крест за взятие Варшавы». Так, фельдфебелю Есыреву, раздетому до рубашки на 30-градусном морозе, он дал 250 нагаек за то, что его камчадал (т. е. вестовой) не убрал вовремя юламейку, когда фельдфебель разбирал тюки от павших верблюдов…

Во время пребывания главного отряда на р. Эмбе получено бьгло донесение, что провиант, отправленный на 10 судах в Ново-Александровское укрепление в октябре месяце, был задержан противными ветрами до глубокой осени в море и затерт льдом, частию в виду укрепления, частию верстах во ста от Гурьева, близ Прорвинских островов; два же из них возвратились в Астрахань, получив значительные повреждения и потеряв часть груза, брошенного, по необходимости, в море.

Суда, ставшие близ укрепления Ново-Александровского, были спасены и провиант выгружен; суда же, затертые льдом близ Прорвинского поста, были впоследствии сожжены киргизами и туркменами, которые затем бросились на подвластных нам киргизов, мирно кочевавших близ Ново-Александровского укрепления, разграбили их имущество и угнали скот. Тотчас было послано приказание астраханскому губернатору заготовить 1500 четвертей сухарей и соразмерно круп и отправить их сухим путем в Гурьев, а часть в Ново-Александровск, морем, с открытием навигации.

С этих пор Перовский стал уже сомневаться в возможности дойти до Хивы.

Циолковский, которого обвиняли в трусости при нападении на известный караван, ему порученный, оправдывался тем, что все зависит от счастья, и все время поддерживал в Перовском бодрость духа и надежду на успех. Чем дальше забредет отряд, тем очевиднее будет, что все мудрые расчеты, вся штабная прозорливость, все громадные средства не ведут ни к чему, если счастье изменить… В неудаче Перовского крылось оправдание неудачи Циолковского. Теперь и ему казалось уже, что зашли достаточно. Зверская расправа хивинцев с пленным солдатом коробила не одного его. Генерал Иванин говорит об этом следующее:

«Едва получено было 21 декабря это известие в отряде, как у некоторых лиц штаба физиономии вытянулись: идя на легкую победу, они и не думали о встрече с неприятелем на средине пути; теперь им начала представляться тень замученного нашего рядового и тень Бековича, измученного в Хиве, и нет сомнения, что эти трусы, к несчастью и в наказание ген. Перовского за дурной выбор своих любимцев, после получения известия о нападении хивинцев и жестокости их с нашим пленником начали исподтишка портить все распоряжения по отряду, с целью довести до необходимости возвратить отряд с полпути в Оренбург».

Обвинение это тяжкое, основанное на выражении «нет сомнения» и на косвенных уликах. Первая улика по Иванину: задержка отряда на Эмбе под предлогом постройки коек для больных и перебивки вьюков для уменьшения их веса, непосильного ослабевшим верблюдам. Потеряно напрасно около месяца; снегу в это время прибавилось и верблюды облегчения не получили. Вторая улика: силы верблюдов ослаблены искусственными мерами, а какими — не сказано. Разуметь надо хитрые построения, напрасная задержка под вьюками и лишения корма. Третья улика — браковка верблюдов, порученная Циолковскому, велась так, что отпущены с вожаками лучшие верблюды, а слабые оставлены. К этому мы еще вернемся. Захарьин сообщает слух, будто Циолковский даже отравлял верблюдов через денщика своего.

Во все время похода до Эмбы только 3 дня мороз был 10 и менее градусов (в полдень), затем 11 дней было от 14° до 20°, 12 дней от 20–26° и 6 дней от 26–32°. Незначительное количество дров, которое было при отряде, расходовалось только по временам для варки пищи, а неупустительно и постоянно — только для отопления кибиток штаба… Людям по временам стали выдавать морской канат вместо дров для варки горячей пищи, без которой на морозе трудно было пробыть несколько дней подряд. Спирт выдавался щедро, но помогал мало. Солдаты прозвали его «стоградусным морозом».

На Эмбе присоединился к отряду родоначальник назаровцев, султан Айчуваков, доставивший несколько сот верблюдов, которые у него и наняты. Он рассказал, что впереди к Чушка-Кулю и далее на Устюрт такие снега, что идти положительно невозможно. Ему не поверили и запретили разглашать это в отряде.

Прийдя на Эмбу, Перовский застал там цингу и оспу, да и в главном отряде больные были в беспомощном положении: лекарств на морозе нельзя было приготовлять, так как вода замерзала, да они и не действовали на биваках под открытым небом, а держать больных в землянках было и того хуже.

Перовский прекратил всякое сношение отряда с эмбенским гарнизоном, для чего и поместился на биваках на пушечный выстрел от укрепления.

Находясь в крайне удрученном состоянии и виня себя за увлечение поэзией, как он называл теперь зимний поход, Перовский впал в меланхолию и стал отказываться от пищи… Ему казалось, что офицеры и солдаты упали духом, что непременно его бранят и проклинают за то, что он завел их в дикую пустыню и без пользы, без славы губить их здесь до последнего…

Однако во время ночной прогулки он услышал разговор в солдатской юламейке о том, что вот «орел-то наш черноокий захирел… от пищи отстал… никого к себе не допущает…» и что «это беда! коли сам помрет — пропадут тогда и наши головушки». Это воскресило его. Он узнал, что его не проклинают, а жалеют. Пославши за Никифоровым, он спросил его о состоянии духа офицеров. Тот сообщил, что образовалось собственно две партии: Циолковский со своими доказывает необходимость немедленно срыть укрепления и идти назад, а Молоствов, напротив, находит, что пройдя только одну треть пути и даже не исследовав Устюрта, возвращаться ни с чем в Оренбург будет прямо постыдным для русского имени делом; только последняя крайность, только доказанная опытом невозможность идти далее можеть служить оправданием и снять с отряда пятно… а до последней крайности еще не дошли.

Обрадованный этим Перовский крепко поцеловал Никифорова и решил идти далее к Ак-Булаку или Чушка-Кулю, поручив первую колонну Молоствову. Однако почти накануне выступления Молоствов, напившись кофею у Циолковского, внезапно заболел… Колонна была поручена Циолковскому. Обойти его было нельзя, так как и Толмачев был болен с самого Биш-Тамака, не владея сильно простуженными ногами.

Простуда была главная и почти неизбежная в этом походе болезнь после трудного перехода по глубокому снегу, работы при вьючке и развьючке верблюдов, рытья снегу для добывания топлива и проч.; вспотевшие солдаты садились на верблюдов[24] или, придя на ночлег, торопились скорее лечь спать (генерал-марш били в 2 часа утра), другие же становились на часы, остывали и иногда отмораживали себе члены или получали простудные болезни, лечить которые было тем мудренее, что потогонные и другие подобные средства вовсе не могли быть употребляемы на морозе, и кроме того заболевшие большею частию умирали скоропостижно.

Решившись, несмотря ни на что, продолжать движение, Перовский отдал приказ, чтобы все офицеры кинули в укреплении все, без чего только могут обойтись, чтобы по недостатку верблюдов не пришлось кинуть добро свое на дороге. Сам Перовский хотел было показать пример, кинуть весь свой обоз и записаться в солдатскую артель, но потом оказалось множество лишних верблюдов, занятых только юпамейками и разным скарбом лаучей. Вообще с верблюдами возня была немалая: лаучи их подменяли — нанимаясь, показывает одного, а как надобно выступать, является с другим, плохим, или с верблюдицей, которая на походе жеребилась и делалась негодною под вьюк. Бирки и метки, надевавшиеся на шею верблюдов в видах противодействия плутовству, киргизы срывали на топливо. Под конец пришлось таврить, но и на тавренных верблюдах лаучи бегали по ночам из отряда!..

Выступление назначено было в первых числах января. Незадолго перед тем сделан был опыт передачи приказаний морскими ночными сигналами. Степь оказалась не совсем похожею на море, и люди, назначенные наблюдать сигналы, должны были долго отыскивать место, откуда они могли быть видны, да и караулить сигналы делалось такою тяжелою обязанностию, что кто-то из начальствующих просил даже ввести еще один сигнал, означающий: «Больше сигналов в эту ночь не будет».

Отряд начал выступать с 31 декабря, а 16 января выступила последняя, четвертая колонна. Расстояние от Эмбенского укрепления до Ак-Булака, всего 160 верст, пройдено было колоннами более, нежели в 15 дней; несмотря на то, потеря в верблюдах была чрезвычайна и с каждым днем возрастала.

Выступив за линию, отряд имел около 10 400 верблюдов. Из Эмбенского укрепления отряд, с 2-месячным продовольствием для людей и с дачею по одному гарнцу в день овса на лошадь на то же время, с трудом поднялся на 8900 верблюдах, а на Ак-Булаке (т. е. еще не пройдя и половины пути до Хивы) годных для подъема тяжестей верблюдов оказалось всего 5188, из остальных, совсем изнуренных на переходе от Эмбы к Ак-Булаку, пало 1200 верблюдов, до 1000 верблюдиц ожеребились и также скинуты со счета, а прочие из приставших так ослабели, что за негодностию были брошены на дороге. Даль очерчивает верблюда такими словами: «Верблюд индюшка, животное кволое, нежное, любит тепло, гибнет от стужи».

Для облегчения пути верблюдам старались проложить им утоптанные дорожки, для чего колонны шли всего в 4 и редко 8 рядов; сверх того, впереди вьючных верблюдов шла конница и пролагала тропинки, а в глубоких местах коннице приходились проезжать даже по нескольку раз взад и вперед по одной и той же тропе; местами расчищали путь даже лопатами, но, несмотря на все это, верблюды падали беспрестанно, останавливая движение колонн. Приходилось перевьючивать, утопая в снегу по колено, а местами и по пояс, что приводило людей в изнеможение; упавший же верблюд редко вставал. Для обхода его приходилось протаптывать или прочищать новые дорожки. Артиллерию пришлось уже везти на лошадях, а по временам из снегу вытаскивали ее и на людях, причем полозья уже пришлось бросить, так как по глубине и рыхлости снега колеса оказались удобнее.

Неизвестно, от солонцеватости ли здешней местности, или от предшествовавших оттепелей, свойство снега было здесь необыкновенно: в одних местах поверхность снега была мягкая, как и везде у нас, и легко подавалась от давления копыт или колес, в других, напротив, была почти так тверда, как лед; лошади, верблюды, даже 12-фунтовые орудия держались на поверхности снега, а затем нередко вдруг проваливались, отчего вытаскивание верблюдов, саней, повозок и артиллерии по таким местам сопряжено было с чрезвычайными трудностями. Все овраги, даже самые глубокие, были занесены снегом доверху, так что и отличить их от степи было невозможно, пока не провалится туда верблюд или фура. Во избежание таких провалов для артиллерии умудрились накладывать поверх снега настилку понтонных мостов и по ней уже перевозить орудия. Верблюды и лошади подрезывали себе ноги, и оттого в иные дни отряд проходил не более 4 верст, оставляя на месте упавших верблюдов и свалившиеся тюки. В бураны же теперь не было никакой возможности двигаться: так, в первые четыре дня выступившая вперед колонна за буранами прошла всего 20 верст, бросив на пути, за невозможностью везти, множество саней и колесных повозок, которые последующими тремя колоннами употреблялись на топливо.

Перовский выехал из Эмбенского укрепления на другой день по выступлении последней колонны, т. е. 17 января 1840 г., и не верхом уже, а в теплом возке. Обогнав все колонны и осмотрев их, он сам убедился, да и начальники колонн уверяли, что отряду не дойти. Еще до выезда с Эмбы он писал министру иностранных дел (шифрованная депеша 5 января 1840 г.): «Опасаюсь, что вынужден буду бросить понтоны, лодки, все повозки»… Теперь он видел, что придется бросить и запасы. Догнав передовую колонну Циолковского, главнокомандующий узнал, что штабным буфетом никто из офицеров не пользуется, так как он наполнен всегда гостями Циолковского, ссыльными поляками унтер-офицерами, и что от своей обычной расправы нагайками за каждый пустяк он все еще не отказался.

На ночлеге Перовский пригласил к себе в кибитку Циолковского, но содержание беседы осталось тайною. Только конец ее, при выходе Циолковскаго из кибитки, слышали часовые. Циолковский сказал что-то угрожающим тоном на иностранном языке. Перовский отвечал ему по-русски: «Я не боюсь вас, генерал: я ведь не пью кофе»…

На другой день отдан был приказ о том, что колонна поступает в личное командование главнокомандующего, и с тех пор Циолковский оставался не у дел до возвращения в Оренбург.

Пехота по-прежнему отличалась неумением ни за что приняться: надобно было учить, как ставятся котелки в ряд на таганах, как отгребается зола, как топить кизяком и камышом, как зарезать корову или барана, как надобно одеться, как застегнуться и проч. По неимении достаточного числа нянек к этим институткам бедные чувствовали все невзгоды и неудобства втрое против остальных войск. Убыль больными была чрезвычайная. Появлялись и загадочные болезни: одна начиналась прямо беспамятством и сумасшествием и оканчивалась иногда смертию, другая, еще более страшная по быстроте течения и неизбежности печального исхода, состояла в том, что человека вдруг схватывало под ложечкой, дыхание с минуты на минуту затруднялось все более, затем иногда корчи и смерть.

Сам Перовский приехал в Ак-Булак больной — старая болезнь легких и отчаянная тоска, как следствие тяжких физических лишений и ран. В Оренбург Перовский воротился совершенно седым.

Прибыв в Ак-Булак, он немедленно отрядил Уральского войска полковника Бизянова[25] и генерального штабс-капитана Рехенберга,[26] с 150 уральскими казаками при одном 3-фунтовом орудии, для разведывания впереди путей и отыскания удобного всхода на Уст-Урт. Отряд этот, пройдя около 120 верст по пути к Хиве, на восьмой день возвратился с известием, что снег впереди верст на сто до подъема на Устюрт еще глубже, что кормы и топливо занесены снегом и что местами с трудом можно пройти даже на лошадях. На Устюрте, по которому отряд полковника Бизянова прошел верст 20, снегу оказалось менее, чем внизу, но также необыкновенно много, и снег был мягче и рыхлее; следов же неприятеля нигде не открыто.

В то же время произошло следующее неблагоприятное для отряда событие: служивший в оренбургской пограничной комиссии корнет Айтов еще в ноябре месяце послан был для сбора верблюдов у киргизов, кочующих между низовьем Урала и Ново-Александровским укреплением. Этими верблюдами предположено было поднять продовольствие, долженствовавшее прибыть водою в Ново-Александровское укрепление, и направить их немедленно к главному отряду, чтобы заменить ими верблюдов павших и слабых. Айтов с собранными 538 верблюдами шел уже к Эмбенскому укреплению; но возчики верблюдов, из адаевцев, исыкцев и бершевцев, по внушению хивинцев, 8 января связали Айтова и повезли в Хиву, а верблюдов возвратили в аулы. Туркмены и киргизы адаевского рода, в числе 200 человек, сожгли замерзшие близ Прорвинского поста 12 рыболовных судов с провиантом, о чем уже упоминалось, сделали нападение на самый пост, но были отбиты и рассыпались по камышам, успев, однако же, отогнать пасшихся там 1300 баранов, принадлежавших нашим торговцам.

Так как колонны выступали одна за другой, то казалось, что последующим движение естественно должно было облегчаться передними, которые основательно протопчут дорогу, но этого не случилось: снег быстро заметал следы и дорогу едва можно было отличать по снеговым столбам, насыпаемым уральцами, или по брошенным за негодностью верблюдам и трупам их.

Поход этот беспримерен по перенесенным трудностям и терпению, с каким люди переносили все невзгоды. Не одна дисциплина играла в этом роль, тут действовало и сознание, что начальство приняло все возможные меры для обеспечения успеха, что оно позаботилось о солдате до мелочей, что оно одело его, насколько позволяла изобретательность, наилучшим по климату образом, что запасов вдоволь и пр.

Все очень хорошо видели, что взгроможденные на пути препятствия — вне власти начальника и что отряду остается только одно: одолевать стихии.

Если дымок из штабных кибиток и возбуждал чувство зависти в тех, кто ночевал под открытым небом на снегу, то, во-первых, солдаты видели, что ближайшие к ним офицеры терпели не менее их, а во-вторых, кто же выведет их из пустыни, если старшие свалятся? Кое-как люди «старались», т. е. крали дрова, уголь, даже рогожи из-под верблюдов, копали корни растений, чтобы хоть оттаять снегу или вскипятить чайник.

Случилось однажды, что несколько старателей, заметив, что у кибитки корпусного командира денщик рубит большое бревно, заговорили его, прося показать кибитку какого-то штабного. Когда тот оставил топор и пошел указывать, то двое других накрыли бревно принесенною шинелью, подняли на плечи и ушли. На оклики часовых отвечали: «несем тело», а хоронить велено было по ночам, — значит, пропуск свободный. Оказалось, однако, что это не бревно, а громадный осетр.

Нечего было делать: разрубили, поделились с товарищами, сварили уху и съели! Это сообщает Иванов.

Воровство было развито в отряде до ужасающей степени. В особенности отличались этим уральские казаки. У пехотных офицеров они украли все тюки с консервами, чаем и сахаром, даже чемоданы с бельем и мундирами…

Не довольствуясь добычей в арьергарде из брошенных вьюков, казаки и на ночлегах умудрялись красть кули с овсом или сухарями под носом у часовых: дождавшись, когда часовой приютится от холода за тюками, казак подползает к намеченному кулю, всаживает в него крепкий крюк с привязанною к нему бечевкою и уползает в свою юламейку. Затем куль начинает медленно подвигаться по снегу и въезжает в юламейку — тут ему и конец. Если часовой замечал такую очевидную чертовщину, то, конечно, крестился и чурался.

Пройдя в трескучие морозы около 500 верст в глубь бесприютной пустыни, покрытой глубоким снегом, после кратковременной остановки при Эмбенском укреплении, которая по усиленным работам (перегрузка вьюков в более легкие) вовсе не была отдыхом для людей, войска отряда должны были двинуться в степи еще более скудные и бесприютные. А тут еще явилась новая забота: отощавшие верблюды прогрызали лубочные короба, кули и мешки, чтобы достать оттуда сухарей, муки, круп, овса, или выщипывали прессованное сено, которое, вследствие этого, более рассыпалось, нежели съедалось.

Пробовали было надевать верблюдам обыкновенные в этих случаях веревочные намордники, но они их перегрызали. Кроме постоянной возни с верблюдами, на становищах надобно было навьючиваты и развьючивать 10 000 вьюков, а потом, чтобы согреться или сварить кашицу, приходилось перерывать кучу снегу, глубокого, жесткого, местами даже обледенелого и окрепшего, и из мерзлой земли вырубать тоненькие корешки скудных здешних трав. Словом, становище не было отдыхом для пехотных солдат, а казак успокаивался только к 8 или 9 часам вечера, а в 2 или 3 часа должен был подыматься для новых, таких же тяжких трудов.

В Чушка-Куле Перовский застал не только весь почти гарнизон, но даже и прибывший сюда за больными отряд Ерофеева почти поголовно страдающим от дизентерии и цинги. Запасов сена не было, землянки тесны, душны и сыры, вода со слабительною солью, смертность в укреплении громадная…

Старая рана в грудь, полученная Перовским в Турецкую войну 1828 г., разболелась… Отозвался и тот удар огромным поленом в спину, который он получил во время бунта 14 декабря 1825 г., на Сенатской площади… Силач, разгибавший подковы, стал хиреть. Немудрено, что еще до возвращения Бизянова из рекогносцировки с такими неутешительными известиями, убедившись лично в крайнем изнурении и людей, и верблюдов, с которыми если бы и можно было дойти до Хивы, то разве только для того, чтобы попасться еле живыми в руки неприятеля, Перовский решился отказаться от дальнейшего похода.

Лучше бы было, конечно, если бы эта мысль родилась в голове Перовского еще на Эмбе, по крайней мере отряд не потерял бы столько верблюдов, но и то уж хорошо, что он не упорствовал далее «наперекор стихиям»: с Чушка-Куля он все-таки мог уйти с хлебом, а если бы пошел еще на Устюрт, где, вероятно, пришлось бы бросить большую часть верблюдов со всеми запасами, отряд пошел бы голодный.

Наконец, если бы еще на несчастье, когда отряду и без того приходилось бы отступать, вдруг появились бы хивинцы, они, конечно, приписали бы наше отступление себе, а для чести нашего оружия нам лучше было отступать перед неодолимыми преградами, созданными природою, нежели перед таким неприятелем, как хивинцы: лучше быть побежденным стихиями, нежели таким жалким неприятелем.

1 февраля 1840 года, накануне прибытия с Эмбы последней колонны, Перовский отдал по войскам хивинской экспедиции приказ о возвращении.

«Товарищи! Скоро три месяца, как выступили мы по повелению Государя Императора в поход, с упованием на Бога и с твердою решимостию исполнить Царскую волю. Почти три месяца сряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов, заваливших путь наш и все кормы.

Нам не было даже отрады встретить неприятеля, если не упоминать о стычке, показавшей все ничтожество его.

Невзирая на все перенесенные труды, люди свежи и бодры, лошади сыты, запасы наши обильны: одно только нам изменило: значительная часть верблюдов уже погибла, остающиеся обессилели, и мы лишены всякой возможности поднять необходимое для остальной части похода продовольствие.

Как ни больно отказаться от победы, но мы должны возвратиться на сей раз к своим пределам.

Там будем ждать новых повелений Государя Императора: в другой раз будем счастливее.

Мне утешительно благодарить вас всех за неутомимое усердие, готовность и добрую волю каждого при всех переносимых трудностях. Всемилостивейший Государь и отец наш узнает обо всем.

Подписал ген. — адъют. Перовский».

Накануне приказа, донося об отступлении военному министру, Перовский между прочим писал:

«Рассудив, что как в военном, так и в политическом отношениях лучше быть побежденным стихией, чем потерять отряд, не нанеся даже никакого вреда неприятелю, что жертвуя отрядом, пользы ожидать от этого не должно никакой, я с горестным и сокрушенным сердцем вынужден решиться к отступлению.

Ваше сиятельство, смею надеяться, войдете в положение мое, крайне отчаянное; я вижу ясно перед собою все последствия этого, на сей раз неудачного предприятия; подвергаю себя безропотно неудовольствию Государя Императора, если в чем-либо буду обвинен, но я не нахожу средств преодолеть враждебных отношений стихии»…

Император Николай собственноручно надписал на донесении:

«Жаль… очень жаль, — но покориться воле Божией должно, и безропотно».

Далее он изложил свои соображения относительно возобновления экспедиции при первой возможности, но уже находил, что только не зимой.

«Кажется, опыт доказал, что зимой сие невозможно или гадательно: первая неудача неприятна, но она извиниться может неизвестностью: повторение сего же было бы непростительно, можно стало идти летом или осенью, или, наконец, морем».

27 июля 1840 г. в лагере под Красным Селом Государь подписал рескрипт Перовскому с выражением признательности за сбережение отряда, а всем участникам экспедици велел объявить совершенное благоволение.

Никифоров получил чин капитана и орден Владимира 4-й степени.

Но возвратимся к отряду. Тотчас по прочтении приказа 1 февраля, из которого люди узнали, что они свежи и бодры и лошади сыты, немедленно начали разбирать по колоннам бывшие на Ак-Булаке продовольственные запасы, затем пересыпали их в более легкие вьюки, еще раз уменьшенные, отобрали все, что было необходимо для возвратного похода, т. е. что могло служить либо в пищу, либо для топлива. Часть запасов, а именно 1500 четвертей муки и сухарей, которая не могла быть взята с собою, оставлена на месте или истреблена; некоторые тяжести, как-то: якоря, были зарыты в землю, чтобы в случае второго похода в Хиву их опять взять с собою; мука была развеяна по ветру; сухари и артиллерийские снаряды утоплены в проруби.

Из землянок вынуть весь лес: рамы, дверные косяки, потолочные балки и т. п.; 200 пудов бульону в плитках, хотя и решено взять с собою, но киргизы тайком его побросали. 3 февраля, накануне выступления, велено сжечь все фальшфейеры и ракеты, бочонки с порохом оставили в землянках и перед выступлением утром 4 февраля зажгли фитили. Блестящий фейерверк и громкие взрывы произвели на киргизов большое впечатление. 4 февраля выступила первая колонна.

Хотя возможность покинуть зараженное укрепление и радовала войска, однако, несмотря на тяжесть похода, даже пехота, терпевшая наиболее, приуныла, когда объявили приказ о возвращении… Казаки же убедительно просили пустить их одних. Старик Бизянов обещал кончить поход с двумя полками уральцев, но было совсем очевидно, что верблюды наши не донесут до Хивы продовольствия даже и для двух полков, а за выделением этих верблюдов — остальные не поднимут тяжестей оставшегося на Ак-Булаке отряда, который поэтому не мог бы дойти и до Эмбы…

Обратный путь колонн был несколько успешнее: протоптанные при движении к Ак-Булаку тропинки не были еще совсем занесены снегом, верблюдам легче было идти, и этот путь совершен был в 10 дней. Притом верблюдов поддерживали на пути мукой, сухарями и овсом, которые все равно приходилось бы бросать на пути. Пришлось также употребить на топливо последние разборные лодки; настилку понтонов, веревки, канаты и проч.

В пути отряд перенес необычайно сильный буран 9 февраля. Перовский уехал вперед 10-го числа и прибыл на Эмбу несколькими днями ранее отряда, совершенно больной.

Верблюдов пало или брошено на этот раз 1780 штук: одни совершенно обессилели, некоторые отморозили ноги, у других подрезаны были гололедицей подошвы… Об этом упоминает Даль: «Много верблюдов отморозили себе лапы; многих обули в кеньги и полусапожки, но вряд ли это поможет: уже поздно».

Во всяком случае негодных к службе верблюдов оказалось столько, что пришлось бросить часть тяжестей, а другую везти на казачьих лошадях, так что всех запасов на Ак-Булаке и на обратном походе было брошено или искормлено — сухарей и муки на 50 дней, круп на 23 дня, овса на 2 недели, соли на 105 дней по расчету на весь отряд. Совершенно справедливо замечает Иванин, что лучше было бы подкармливать верблюдов сухарями, мукой, овсом и т. п., что кидать все это даром. Верблюдов бы сберегли и бросить столько запасов не пришлось бы. А им даже надевали намордники, чтобы они не прогрызали кулей и не пожирали сухарей. Надо, однако, заметить, что верблюды овса не хотели есть, да и комки теста, замешанного на холодной воде и промерзшего, тоже не ели. Как возрастала прогрессивно убыль верблюдов, можно судить по следующим цифрам: из Оренбурга отряд выступил на 10 400 верблюдах, с Эмбы на 8900, обратно с Ак-Булака на 5188, а по возвращении на Эмбу имел к 1 мая только 1300.

Все четыре колонны, между 13 и 17 февраля, прошли мимо Эмбенского укрепления и направились на выбранные для них новые лагерные места на р. Сага-Темир и ручье Тегеле, в 30 верстах от укр. Эмбенского, зараженного оспою и цингою.

Таким образом, Масленица проведена злополучным отрядом не на марше. Люди примирились с мыслью о возвращении домой. Казаки устраивали разные затейливые штуки: салазки, на которых возили друг друга, борьбу, для которой раздевались до рубахи, несмотря на мороз; медвежью пляску, причем поводатарь приговаривал и лупил медведя хворостиной по бокам, так что тот, наконец, обругался по-русски и т. п. В воскресенье провожали Масленицу и, севши по трое на одну лошадь — один задом, другой передом, третий боком, — объезжали кругом лагеря и кланялись на все стороны, прощаясь с Масленой. Перед пьяными в тот день у них положено было снимать шапку, и трезвый должен был величать его: ваше благородие…

Запасы у штабных были, как видно из слов Даля, довольно изрядные. 21 февраля он пишет: «Празднуем Масленицу блинами и блины едим с яйцами, с луком, с маслом, с свежей икрой». Это хоть бы и не в степи, заметенной снегом!

Еще 4 февраля, в день обратного выступления колонны с Ак-Булака на Эмбу, Перовский писал Булгакову, что все его расчеты на запасы продовольствия и на верблюдов не оправдались: осенние бури разметали суда, везшие провиант морем в Новоалександровск, а верблюды подохли. «Предвижу суждения, которым подвергаюсь. Чтобы извинить, чтоб оправдать неудачу, необходима жертва, и этою жертвою мне нельзя не быть. Смиренно преклоняю плаву и не стану противоречить толкам»…

Первыми предполагалось отправить домой больных офицеров и чиновников, к которым присоединилось несколько здоровых. С ними, в видах сбережения фуража, отправлен был 24 февраля на линию дивизион 1-й оренбургского казачьего полка с 425 верблюдами. 12 марта дивизион этот прибыл в Ильинскую крепость, бросив на дороге 226 верблюдов.

Между тем для обеспечения продовольствием оставшегося на р. Сага-Темире отряда приняты были всевозможные меры. Невзирая на множество затруднений, собран был скот для мясных порций, и нижние чины получали ежедневно свежее мясо и полную дачу провианта. Но, несмотря на это, цинга не только не уменьшилась, а даже усилилась, что можно объяснить полученным уже людьми предрасположением к этой болезни вследствие невозможности соблюдать зимним походом чистоту, так как мыть и часто переменять белье на морозе было, конечно, весьма неудобно. Спертый воздух в кибитках, которые обыкновенно весьма тщательно закутывались людьми для сохранения тепла, также играл тут роль. Наконец, не обошлось и без влияния солоноватой воды степных рек. По сделанному после похода расчету, со времени выступления войск в степь и по 20 февраля, в отряде и в укреплениях переболело всего 3124 чел.; из них умерло 608 чел., осталось к 20 февраля больных 565 чел. Собственно же в отряде в течение трех месяцев заболевали в пехоте из 2 один, в кавалерии Оренбургского войска из 3 один, в Уральском войске больных из 27 один; умерло: в пехоте 1 из 14, в кавалерии Оренбургского войска 1 из 30, Уральского войска 1 из 200.

В гарнизонах же обоих укреплений в течение 9 месяцев число переболевших было гораздо более, а умерших в них было: в пехоте 1 на 26 чел. и в Оренбургском казачьем войске 1 на 68 человек.

Здесь все цифры приведены к единице и потому затемняют или замаскировывают общую убыль. Припомним, что казаков уральских было 2 полка или 12 сотен, оренбургских 5 сотен; в них во всех 1721 человек (без офицеров), т. е. по 101 чел. в сотне. В пехоте, артиллерии, инженерных командах и штабах было 3451 чел. Поэтому:

К этим цифрам следует прибавить тех, кто оставлен был отрядом на Эмбе выздоравливать или умирать и кто умер по возвращении из похода в течение ближайших шести месяцев.

Цифры эти ясно показали степень способности различных войск отряда к перенесению трудностей степных походов: лучше других вынесли испытание уральские казаки, хуже всех пехота.

Мы, однако же, знаем и другую причину выносливости уральцев: они меньше других терпели недостатков в топливе и пище, стараясь по-своему…

Однако же, если принять во внимание существовавший в царствование Николая Павловича обычай командиров частей скрывать излишнюю против нормы убыль, как беглыми, так и умершими, потому что за это взыскивали, то к приведенным цифрам убыли придется прибавить некоторый процент. Обыкновенно избыток умерших в одном месяце переносился в следующий; такие мертвецы назывались «запасными» и показывались налицо живыми… На них шло все довольствие и жалованье, все это и поступало в экономию командира…

На сокрытие убыли категорически указывает и Захарьин, который объясняет официальные цифры так: «За последние 3 месяца, т. е. со времени выступления отряда из Оренбурга, показано было, что офицеров умерло 3, нижних же чинов 758; а из Оренбурга, по возвращении всего отряда, донесено было, что умерло во время похода офицеров 5, нижних чинов 1054, да еще по прибытии уже в Оренбург исключительно цинготных умерло 609 человек». Следовательно, выходило, что умерло всего 5 офицеров и 1663 человека солдат; между тем в действительности умерло 11 офицеров и более 3000 нижних чинов, так как из пятитысячного отряда, вышедшего из Оренбурга, вернулось обратно менее 2000 человек.

Больных цингою было более всего. Для излечения ее больным давали свежее мясо, сбитень, сушеную кислую капусту, лук, уксус и крут, т. е. овечий малосольный, кислый сыр. Хрен не раздавался, потому что потерял от пересушки или, может быть, от стужи всякую крепость. С началом весны больные получали дикий лук и чеснок, которыми степь изобилует.

Выкопаны были также погреба для снега и льда, чтобы доставить больным пресную воду весною.

Верблюды все убывали, и деление их на годных и негодных уместно было заменить, по выражению самого Перовского, делением на таких, которые околевают по собственному усмотрению на свободе, и таких, которые околевают на службе государству! Даль предлагал делить их просто: на дохлых и издыхающих. Необходимо было достать свежих верблюдов. Вожаки жаловались, что самцы, за недостатком маток, давно выбывших из строя, просто освирепели, бросаются на людей и кусаются. Весна у них самое тревожное время, благодаря проказам амура. Чуть живые от голода, самцы все-таки впадали в ярость, переходившую в бешенство и заканчивавшуюся смертью.

Чтобы не упустить времени для сбора верблюдов с тех киргизских родов, которые для хивинского похода их не ставили, послан был с двумя сотнями уральских казаков, в начале марта, правитель западной части орды, подполковник султан Айчуваков, известный своим усердием, знанием степи и большим влиянием на киргизов; ему придан был в помощь штабс-капитан Рехенберг.

Для наказания же виновных в истреблении замерзших судов и захвате Айтова султану Айчувакову придан был в конце марта 3-сотенный отряд уральских казаков при двух горных единорогах, под начальством полковника Бизянова, который, по совещании с Айчуваковым, решился, без потери времени и несмотря ни на какие трудности, преследовать киргизов, уходивших на Устюрт с верблюдами. 9 апреля Бизянов переправился через разлившуюся Эмбу вплавь с 350 казаками и одним орудием, оставив для охранения обоза 150 казаков при другом орудии. После усиленных переходов он настиг близ Устюрта череновцев; оставив здесь сотню казаков для сбора у них верблюдов, сам он поднялся на Устюрт и после 60-верстного перехода настиг еще ожерейцев и каракисяков у песков Сам, но те побросали все свои тяжести и скот, а сами, пользуясь наступившею темнотою и усталостью казачьих лошадей, скрылись. Почитая преследование бесполезным, Бизянов повернул назад 14 апреля.

Замечательный поиск этот совершен был с девятидневным продовольствием переходами от 60 до 80 верст. Присоединив к себе оставленный обоз, Бизянов пошел вниз по Эмбе, настиг близ устья ее адаевцев (опять после 80-верстного перехода), напал на них врасплох, побил до 450 человек хищников, собрал верблюдов и потом, направив их с командою к отряду на р. Темир, сам с своими казаками пошел к р. Уралу и 12 мая прибыл в Калмыковскую крепость. С приближением весны, от сильного блеска снегу, а также и от дыма (кустарник, употреблявшийся для топлива, к весне стал оживать, потянул соки и потому давал много дыму), начала появляться глазная болезнь, несмотря на волосяные наглазники. Цинга к весне также усилилась; к 22 апреля больных состояло 937 человек, из них 648 цинготных и 151 горячечных.

Между тем отряд деятельно готовился к выступлению: для больных делались висячие койки, для чего послужил лес из разобранных землянок и бани упраздненного Эмбенского укрепления; для вновь пригнанных 850 верблюдов[27], шились войлочные седла, прилаживались вьюки и проч.

Перовский выступил в Оренбург 1 апреля с трудно больными и 20 конвойными казаками, передав начальство над отрядом начальнику 22 пехотной дивизии генерал-лейтенанту Толмачеву.

200 свежих верблюдов были запряжены попарно и тройками в кое-как сколоченные сани, куда поместились больные офицеры, юнкера и кандидаты. 200 других верблюдов пошли под вьюки Перовского и больных. В 12 дней караван этот дошел до линии по Уралу и остановился в крепостце Ильинской, кроме Перовского и Молоствова, которые продолжали путь и в ночь на 14 апреля прибыли в Оренбург.

На другой же день отправлено было новое донесение о походе военному министру и Государю, причем Перовский испрашивал разрешения на новую экспедицию, которую он предполагал начать с конца мая. Чернышев отвечал, что новый поход невозможен и не нужен. А правитель его канцелярии сообщил отзыв кн. Меншикова, что «для нынешнего царствования довольно и одного такого неудачного похода».

Перовский тотчас послал в отряд приказание возвратиться в Оренбург, а укрепление взорвать.

Между тем еще 19 апреля прибыли в наш лагерь на Эмбе от хивинского хана посланцы с письмами к Государю Императору и к Перовскому.

Посланцев приняли было сначала за шпионов, так как носились слухи, что на месте покинутого Ак-Булака видны были партии хивинцев, но потом разъезды сообщили успокоительные вести.

К 1 мая больных было ИЗО чел.; горячка усилилась: больных ею было 237 чел.; цинга несколько ослабела — оставалось 613 больных.

Около 1 мая доставлено было для поднятия отряда 2180 верблюдов, что с оставшимися 1300 составило 3480. Поэтому 18 мая отряд выступил из лагеря двумя колоннами и направился прежним путем к Оренбургу, забрав все тяжести и имея с собою больных 16 офицеров и 1195 нижних чинов. Эмбенское укрепление и его постройки были взорваны, согласно предписанию Перовского. С выступлением цинга стала ослабевать еще быстрее, но зато горячка усилилась. К 22 мая больных было уже 1214 чел.; их размещали частью на конных и воловьих подводах, частью в койках на верблюдах.

На Биш-Тамаке от главных сил отделились 4-й и 5-й батальоны и оренбургские казаки, которые направились через Орск по своим квартирам. Остальной отряд из 2-го батальона, двух рот 1-го батальона и артиллерии продолжал движение на Оренбург, куда и возвратился 8 июня, после восьмимесячного похода.

Подъемных лошадей пало 204, верблюдов до 10 000; из отпущенных на экспедицию 1 700 000 р. осталось около 36 000 р. ассигн., а если переложить натуральную повинность, понесенную для похода башкирами, то они потеряли до 6 миллионов. Павшие верблюды по оценке стоят 1 500 000 руб. Следует прибавить к этому, что одними деньгами нельзя бы было двинуть из Оренбурга 12 000 наемных телег и 11 000 верблюдов. Вся экспедиция обошлась, таким образом, в 9 миллионов!

Желая оправдаться перед государем в своей неудаче, Перовский выехал в Петербург в половине мая и 3 июня был уже в Петербурге. Однако же военный министр Чернышев долго не хотел допустить его до аудиенции у государя и не докладывал о его прибытии. Только через месяц он получил приглашение к разводу в Михайловском манеже… Здесь он стал отдельно и в стороне, несмотря на напоминания министра стать в общую шеренгу. Государь поцеловал Перовского и тотчас увез его к себе, предоставив великому князю Михаилу Павловичу принять развод.

Результатом личного доклада Перовского было то, что решительно все офицеры были представлены к наградам и сверх того получили по годовому окладу жалованья не в зачет. Юнкера произведены в офицеры. Нижние чины получили денежные награды.

Циолковский получил Анну 1-й степени, но спустя неделю был уволен от службы без прошения, хотя и по домашним обстоятельствам. Это сильно оскорбило Циолковского, и он в следующую же ночь выехал из Оренбурга в свое имение, отстоявшее около 80 верст от города. Недолго, однако же, он прожил в деревне: через три недели пришло в Оренбург известие, что он убит своими крепостными… Убил его, однако, один повар, выстрелом из ружья, через открытое окно. Циолковский сидел в кабинете и читал книгу. Пуля попала ему в висок и убила мгновенно. Когда прибыл становой пристав, убийца явился к нему и сознался.

Повара этого Циолковский драл нагайками в походе решительно каждый день. Спущенный в отставку, он вымещал свою обиду на своих крепостных… пока не дождался заслуженного конца.

Веллингтон очень хвалил русские войска за их выносливость и покорность, а Перовского за его мужество и самоотвержение. Еще бы, ведь мы шли зимою по его мудрому совету!

Опыт не удался, и Веллингтон, конечно, отметил в своей памятной книжке, что степные походы зимою предпринимать не следует…

Так кончился этот знаменитый и беспримерный в своем роде поход. Перовский, однако, собирался повторить экспедицию, но опять зимою, с 19 т. войска при 15 т. лошадей, 17 т. верблюдов, 9 т. волов и т. д., на что исчислено было приблизительно 16 миллионов, но государь, говорят, заметил ему, что после степных буранов и морозов ему не мешает отогреться в Италии, куца и уволил его в отпуск, с пособием в 20 000 рублей. Вместо него в Оренбург назначен был генерал-адъютант Обручев.

Несомненно, что государю не могло понравиться такое пристрастие к зиме, когда он сам высказался за лето или осень.

Внимательный разбор плана нашей экспедиции указывает, что: 1) зиму предпочли ради возможности иметь воду (из снега) даже в безводной пустыне, а между тем шли зимой по местам, изобилующим вольною водою, где могли бы идти и во всякое другое время, — зиму же приберечь именно для Устюрта. 2) К экспедиции приступили, не позаботившись даже собрать положительных сведений о предстоящем пути, — рекогносцировка предпринята была уже после экспедиции (Жемчужников), а следовало сделать как раз наоборот. Даже о походе Бековича сведения стали собирать (большею частию из астраханского архива) только с 1840 г. Если бы знал Перовский, что Устюрт вовсе не безводен, что колодцы можно рыть на каждом месте, как и делал Бекович, то, может быть, для движения была бы предпочтена ранняя весна. Тогда отряд должен бы был перезимовать на Эмбе — ему не пришлось бы возить с собою такие тяжести, как дрова, фураж, кибитки и проч. Вместе с тем следовало бы знать заранее о количестве выпадающего снега — тогда бы, вместо колесного обоза, конечно, устроили бы санный, а людям поделали бы лыжи, воскресив этим память о сибирском походе 1499 г., когда сделано было по снегу 3000 верст. 3) Выбор промежуточного пункта был поручен не специалисту, а кавалерийскому офицеру, который и выбрал на солонце с лугами только на 25 000 пудов сена, а когда вздумали поправить ошибку, послав Жемчужни-кова на богатую лугами Эмбу, то было уже поздно и вместо 300 000 пудов, которые бы легко можно было там заготовить, успели накосить только 20 000, чем, конечно, нельзя было подправить массу верблюдов отряда. 4) Все предварительные распоряжения делались при участии только одного лица — штабс-капитана Никифорова, люди же более его опытные были тщательно отстранены, от чего дело, конечно, не выиграло. В 1833 году Никифоров был поручиком гвардейского саперного батальона.[28] Случилось как-то, что он получил от одного из офицеров тяжкое оскорбление из-за какой-то дамы… на дуэль обидчика, однако, не вызвал и был переведен за это тем же чином в оренбургский линейный батальон. Тогдашний начальник штаба Оренбургского края, барон Рокасовский, знавал Никифорова в Петербурге и взял его под свою протекцию. Перовский представил его к переводу в Генеральный штаб, и в 1839 году он был уже штабс-капитаном Генерального штаба и состоял для поручений, угодив начальству своим слогом! На этот счет Перовский был довольно капризен. Насколько, однако, слог Никифорова был ясен, настолько речь его была непонятна, по необычайной быстроте; улавливать слова, сыпавшиеся, как из мешка, было непривычному человеку почти невозможно. Благодаря необычайному доверию Перовского план похода известен был только одному Никифорову. Если это делалось для сохранения тайны, то цель все равно не достигалась, ибо народное чутье, по первым признакам каких-то приготовлений, закупок, найма верблюдов и проч., угадало их цель, а стоустая молва разнесла эту догадку из края в край, — и только одни товарищи Никифорова по штабу не знали ничего официально. Когда вопрос об отступлении был решен, то Перовский, собравши к себе офицеров Генерального штаба, сознался, что некоторые меры по приготовлению похода были ошибочны, и, взглянув при этом на Никифорова, сказал: «Это поэзия!» К сожалению, это сознание явилось слишком поздно… 5) Вследствие желания сохранить младшему офицеру известное положение в отряде Перовский не сформировал штаба, что вело, конечно, к беспорядкам, так как войска не знали, к кому обращаться по разным делам. Ни начальника штаба, ни обер-квартирмейстера у Перовского не было! 6) Иванин прямо приписывает отказ от дальнейшего продолжения похода проделкам Циолковского и не щадит его: «Польский шляхтич, у которого всё родовое имение состояло из сорочки, в которой он родился, а благоприобретенное: дом в Оренбурге, 10 000 десятин земли и очень почтенный капитал… для такого похода его не следовало брать…» Куда девались 2000 лаучей? Их отпустили, но ведь пешком, по снежной степи, они, конечно, не пойдут: у каждого на руках было 4–5 верблюдов, выбрать есть из чего. Циолковский и отпустил бесконтрольно… В марте месяце уже были кормы; везде верблюды поправляются, а у нас по возвращении на Эмбу из 800 верблюдов на пастьбе и 700 при отряде показано палыми 3200 штук!! 7) Наконец, если уж потеряли без пользы почти месяц на Эмбе и не воспользовались успехами под Ак-Булаком, чтобы сделать поиск с одними казаками к Хиве, то по крайней мере следовало бы ранее движения от Эмбы к Ак-Булаку послать туда рекогносцировочную партию, а не подвергать весь отряд тяжелым испытаниям.

Кроме всего этого много повредил упеху экспедиции и несчастный предрассудок, что верблюду ничего не значит пробыть сутки или двое без пищи. Верблюд животное кволое, нежное, любит тепло и гибнет от стужи; он выручит из беды и пробудет три, четыре дня без пищи там, где настоит действительная крайность, но только при условии, что до этой критической минуты его поберегут и удержат в теле. Не казенный, а хозяйский глаз нужен был для этого!

Нельзя не вывести заключения, что зимний поход может удаться только: 1) при наименьшем количестве людей, так как каждый человек требует одного верблюда под шестинедельный провиант, 2) при наибольшей быстроте движения: покуда верблюды держатся, без остановок, на которых зимою верблюды не поправляются, а худеют, и без хитрых построений походных колонн, неимоверно замедляющих движение, 3) при наименьшем, по возможности, пространстве, которое должно будет пройти с тяжестями на вьюках, а для этого выступать на зиму не из таких отдаленных пунктов, как, например, Оренбург, Ташкент и т. п., а, прикочевав с войсками поближе к границе безводной степи, перемахнуть ее по первой пороше.

Нам еще не раз придется испытать неудобства и страду степных походов, и вот почему мы изложили весьма поучительные походы Перовского и Бековича с возможною полнотою. Одно, что вышло безупречным из тяжкого испытания 1839 года, — это самоотречение русского человека: не слова, не рукоплескания, не победные венки, не «40 веков с высоты пирамид», не летописи истории, не мысль о добыче, а простое сознание долга, твердое упование на Бога, безропотная покорность Его святой воле, да еще мысль, что за Ним молитва, а за Царем служба не пропадает, — вот что поддерживало этих безвестных героев-мучеников, усеявших своими костями путь к Хиве, с сознанием, что его самоотвержение не только не воспоет ни один досужий бард, но что и ближайшие-то родные не скоро и с трудом узнают, что он умер в каком-то походе и то очень далеко….

Несмотря, однако же, на неудачный исход экспедиции, она принесла все-таки большую пользу.

Хан Аллакул начал помышлять о средствах умилостивить Россию. Прекращение прямых торговых сношений с Россиею, заставив хивинцев прибегнуть к посредству бухарских и кокандских купцов, нанесло хивинской торговле чувствительный вред. Все наши товары доставались хивинцам чрез Бухару почти по удвоенной цене, хивинские же произведения подешевели почти вдвое.

Приступ к примирению хан задумал сделать через корнета Айтова, который, как уже сказано, был захвачен в плен киргизами и отведен в Хиву. Сначала положение Айтова было незавидное: его содержали, как пленника, в тюрьме, и он ежеминутно опасался за свою жизнь. Но когда хан увидел необходимость смириться, то с Айтовым начали обращаться как с гостем, а потом даже призывали к хану для совета о способах примирения с Россиею. Даже то, что отряд наш остался на три месяца на Эмбе, чтобы спустить прежде больных, дать поправиться измученным людям, съесть запасы и набрать еще верблюдов для обратного движения, — даже и это пригодилось нам. Хивинцы думали, что отряд наш стоит недаром и что не сегодня-завтра двинется опять к ним в гости.

По разным признакам хивинцы ясно понимали, что русские вовсе не намерены ограничиться первою попыткою; внушения же Айтова о милосердии русского Императора и об умеренности наших требований склонили хана к начатию переговоров.

Еще в апреле хан Аллакул, чрез своих посланцев, заставших отряд в Сага-Темире и наделавших там тревоги, обещал выполнить справедливые наши требования. К этому побуждали его и прибывшие из Герата англичане, действовавшие, впрочем, вовсе не из желания русским добра, а с целью отнять у русских повод к дальнейшим попыткам против Хивы. Аббот, например, как мы говорили, предложил даже выкуп за всех русских пленных и тесный союз с Англиею, но с тем, чтобы на будущее время русские ни под каким предлогом не допускались в хивинские владения. Хан полюбопытствовал, однако же, узнать об английской цене за пленных и потребовал от Аббота верющих грамот на ведение этого дела. Денег у Аббота на выкуп русских не оказалось, точно так же и полномочия. А потому хан обошелся с Абботом, как с нахальным лгуном и зазнавшимся лакеем; в бешенстве он вытолкал его от себя пинками ноги, а затем засадил в яму.

Тем смелее говорил Айтов: его собственная безопасность зависела от принятия ханом его доводов. По ходатайству Айтова хан выпустил Аббота из ямы, и тот немедленно выехал в мае месяце из Хивы., чрез Ново-Александровское укрепление, откуда был отправлен в Петербург.

Наконец 19 июля издан был фирман следующего содержания:

«Слово отца побед, победителей и побежденных — Харезмского шаха.

Повелеваем подданным нашего Харезмского повелительного двора, пребывающего в райских веселых садах, управляющим отдельными странами, начальствующим над юмуцским и чауцурским туркменскими народами, всем храбрым воинам, биям и старшинам народа киргизского и каракалпакского и вообще всем блистающим в нашем царствовании доблестными подвигами, что по дознании о сей нашей высокой грамоте, которая издана в лето от эры благословенного пророка нашего 1256 (мышиное), в месяц джума дилван, о том, что мы вступили с великим Российским Императором в дело миролюбия, с твердым намерением искать его высокой дружбы и приязни; отныне никто не должен делать набеги на русское владение и покупать русских пленных. Если же кто, в противность сего высокого повеления нашего, учинит на русскую землю нападение или купит русского пленного, тот не избегнет нашего царского гнева и должного наказания, о чем и обнародывается сим всемилостивейшим нашим повелением в лето 1256 (1840)».

На подлинном приложена печать хана.

Вместе с тем хан освободил собственных невольников, приказал сделать то же и всем подданным своим, а пленникам нашим велел являться к Айтову, дабы он мог вести им списки и лично убедиться в действительности освобождения из неволи всех русских. Когда поверка эта была окончена, хан выдал каждому пленному по одной тилле (золотая монета ценностью в 4 рублей серебром), по мешку муки на дорогу и на двух человек по верблюду. Отпуская Айтова вперед, хан объявил на аудиенции, что он не остановится только на возврате пленных наших и на издании фирмана, но что он готов исполнить и прочие требования России.

Вслед за Айтовым отправлен был и караван 416 чел. русских пленных. Вместе с ними отправился и английский агент Шекспир, старавшийся приписать себе освобождение русских из неволи и уверявший, будто хан именно ему поручил вести русских пленных, тогда как на самом деле он пристроился к их каравану ради своей личной безопасности. Достигнув с ними до Ново-Александровска, он был так же, как Аббот, отправлен в Петербург, где оба агента старались вмешаться в сношения наши с Хивою, но, конечно, были отстранены. В конце августа Айтов прибыл в Оренбург, а пленные — в Ново-Александровское укрепление, откуда они были отправлены морем в Гурьев-городок, а затем препровождены в Оренбург, куда и прибыли 18 октября.

Здесь им было предоставлено избрать род жизни и место, где хотят поселиться, причем каждому выдано и соответственное пособие. Пленные, проданные в Хиву Зайчиковым, принесли жалобы, и по следствию оказалось, что этот изверг, при содействии своего главного приказчика Филатова, нанимал в Бузулукском и Николаевском уездах Самарской губернии в летнюю пору для уборки хлебов рабочих мужиков и баб. Цены давал хорошие, задатки выдавал крупные. Поэтому шли к нему охотно. Зайчиков имел несколько тысяч десятин земли и занимался хлебопашеством.

Рабочие на ночь помещались в отдельных сараях. Когда работы подходили к концу, то ночью налетали киргизы, вязали спавших в очередном сарае и угоняли пленных в Хиву. А купцу двойной барыш: платить за работу не надо и калым за пленных подай. Оренбургская уголовная палата присудила Зайчикова и Филатова к каторжным работам, но Зайчиков поменялся именем (конечно, с придачею) с простым ссыльным и воротился в Оренбург.

Несмотря, однако, на построенную им богадельню и церковь, народная молва не простила ему измены.

Взамен наших пленных отпущены были в Хиву задержанные с 1836 года хивинские купцы с товарами, а многие сверх того еще и с пособием от казны. С хивинским караваном отправилось и несколько наших купцов, которые в Хиве были приняты дружелюбно.

В то же время киргизам и туркменам объявлено было всепрощение, но с тем, чтобы они вперед воздерживались от хищничества и грабежей.

Между тем, для окончательного заключения мирных условий и вместе с тем для начатия правильных сношений с Хивою, мы требовали принятия в Хиву нашего посольства, на что хан также изъявил согласие. Обо всем этом было тогда же обнародовано особым объявлением.

Вскоре по высылке последних пленных Перовский представил соображение об отправлении раннею весною 1841 г. наших агентов в Бухару, Хиву и Кокан, причем агент, посылаемый в последнее ханство, должен был сперва направиться в Бухару.

На содержание временных агентов в продолжение года высчитано было 32 000, а для постоянных 21 000 руб. сер.

По рассмотрении этих предположений в Петербурге зимою 1841 г. последовало высочайшее повеление о посылке временными агентами: в Бухару горного инженер-майора Бутенева, а в Хиву Генерального штаба капитана Никифорова, с ним же отправлялся и назначенный в постоянные агенты татарин Айтов.

Никифорова снабдили высочайшей грамотой, письмом вице-канцлера к хану, подробной общей инструкцией и несколькими частными, не только касательно цели и способа ведения возлагавшихся на него переговоров, но и относительно обращения с ханом и главнейшими его сановниками.

Верющая грамота ничего, кроме обычных выражений, не заключала; излагалась между прочим просьба, чтобы впоследствии при необходимости каких-либо объяснений с нами хан обращался к оренбургскому военному губернатору, как ближайшему к Хиве пограничному начальнику.

Что касается до общей инструкции, то сущность возлагавшегося на агента поручения заключалась в принятии мер к предупреждению на будущее время несогласий с Хивою и к обеспечению безопасности русских купцов. Для этого предлагалось настаивать:

1) на уничтожении рабства и торговли русскими пленными и обеспечении лиц и имуществ их в Хивинском ханстве.

2) на ограничении незаконного влияния Хивы на кочевые племена, издревле поступившие в подданство России, и:

3) на обеспечении торговли нашей как с Хивою, так и с соседственными владениями.

Агенту предписывалось в разговорах с хивинским ханом уклоняться от определительного объяснения, до каких именно мест должны простираться владения Российской империи, ограничиваясь одним общим подтверждением о присяге, принесенной кочевыми народами на подданство России, но ему предоставляли согласиться, чтобы, впредь до усмотрения, те племена, которые кочуют к югу от Сыр-Дарьи, Давлет-Гирея и Ново-Александровского укрепления, оставались в управлении хивинского хана, с правом собирать с них зякет, но с тем, однако ж, чтобы он отвечал за все их грабежи и разбои и выдавал, по требованию нашему, скрывающихся у них беглецов и мятежников.

Кроме этого агент должен был исходатайствовать: 1) разрешение русским купцам свободно приезжать в Хиву и торговать во всех селениях и городах ханства, с ответственностью хана за неприкосновенность лиц и имуществ торговцев;

2) установление на привозимые купцами нашими и их приказчиками товары необременительных пошлин, которые бы взимались только единожды; 3) допущение при оценке товаров, для взимания пошлин, участия русского чиновника; 4) прекращение производившихся хивинцами в степи насильственных остановок караванов и уничтожение устроенных для того близ Сырь-Дарьи укреплений; и, наконец, 5) прекращение всех затруднений не только караванам собственно русским, но и азиатским вообще, если они идут в Россию или обратно.

Доводы, которые агент должен был привести, чтобы убедить хана в справедливости наших требований, заключались в указании тех преимуществ, которыми пользуются в России азиятцы перед прочими иностранными торговцами, и в ссылке на торговлю России с другими магометанскими державами — Персией и Турцией, в которых взимается постоянно по 3 и по 5 процентов с ценности наших товаров, чего мы хотели добиться и в Хиве, взамен прежних 10 %.

В случае несогласия на пятипроцентную пошлину предписывалось, по крайней мере, склонить хана на принятие всех других требований статьи.

Затем Никифоров должен был еще обеспечить пребывание в Хиве постоянного агента, на что уже было выражено желание самим Аллакулом, через посланца Атанияза.

При благоприятном исходе переговоров предписывалось склонить хана к составлению акта или трактата и только в крайности удовольствоваться тем, чтобы все постановленные условия были помещены в письме хана на имя Государя.

В случае же дурного приема предложений агент обязывался отстаивать их до последней крайности и превозмочь затруднения, а при несообразности действий хивинцев с достоинством его звания не приступать ни к чему до благоприятной перемены, при безнадежности же на последнюю возвратиться без всяких переговоров в Россию.

В заключение же инструкции было сказано:

С своей стороны, Перовский возложил на Никифорова:

1) собрать о Хивинском ханстве разные сведения по топографии ханства и стратегическому его обозрению; 2) переговоры по ответственности хана за грабеж русских подданных вести с крайней осторожностью, ибо при слишком ясном развитии оснований, в инструкции изложенных, легко могло бы случиться, что хан будет сам возбуждать к грабежам и, поделившись тайно добычею с грабителями, потом повесит одного из них для исполнения условий России; 3) вовсе исключить из переговоров вопрос о праве свободного приезда в города ханства или ограничиться требованием о продолжении данного в предшествовавшем году ханом позволения ездить нашим приказчикам в город Новый Ургенч; 4) положительно не соглашаться на 5 % пошлины, а настаивать, чтобы она не превышала взысканной с приказчиков наших в предшествовавшем году, то есть 2 ¹/₂ % с действительной цены ввозимых товаров. Оценку же товаров устанавливать не иначе, как при посредстве русского агента; 5) настаивать по вопросу о владении берегами Каспия в таком смысле, что все восточное прибрежье Каспийского моря до устья Гюргеня должно быть признаваемо безусловно принадлежащим Империи, как потому, что там еще в XVIII столетии были устроены наши крепости и населяющие прибрежье туркмены приняли присягу на подданство России, так и по той причине, что хивинцы, не имея флота, не могут иметь и притязаний на море; 6) что касается до уничтожения хивинских крепостей по р. Сыру, то, в случае затруднений по этому требованию, достигнуть по крайней мере хоть отмены пошлинного сбора при реке Сыре; 7) затем, в отношении посылаемых в нашу степь хивинских агентов, объявить частным образом хану, что на будущее время всякий посланный будет принят за возмутителя и подвергнут смертной казни. 8) В отношении образа действий Никифорову предписывалось стараться внушить хану доверие к себе и в особенности к Айтову. 9) Придавая, как видно, особую важность и (совершенно напрасно) письменным обязательствам, Перовский настаивает на составлении акта, советуя для лучшего убеждения Аллакула объяснить ему, что подобные акты заключаются только со значительными, состоящими с нами в дружбе владельцами, как, например, турецким султаном.

Когда Никифоров приготовлялся уже к отъезду, среди киргизов, кочующих по северной окраине Устюрта и по реке Уилу, появился хивинский чиновник, присланный ханом для разбирательства разных ссор между алимулинцами, байулинцами и табынцами, к которым привез от хана грамоту. Это не допускалось, по возможности, и прежде, а теперь, когда одною из главных обязанностей нашей миссии было постановлено требовать от Аллакула положительного невмешательства в дела наших киргизов, хивинский чиновник был схвачен и передан агенту для доставления в Хиву.

Перовский, как видно из его инструкции и бесцеремонного распоряжения с хивинским чиновником, шел к цели гораздо решительнее министра иностранных дел. Выбор агента ничего не оставлял желать в смысле решительности.

Службу Никифоров начал подпрапорщиком в Вологодском полку, в 1823 г. оттуда был переведен в саперы. В 1833 г. Никифоров поступил в военную академию, но, не пробыв там и года, выбыл и переведен в линейный Оренбургский № 2 батальон, где и оставался до 1835 г., когда Перовский настоял на переводе его в Генеральный штаб. Вследствие чего сделан был перевод из высшего рода службы в низший, то есть из сапер в линейную пехоту, неизвестно.

Неудачи и оскорбления, испытания по службе, сильно действовавшие на его болезненную натуру, развили в характере его желчность и особого рода раздражительность, доходящую иногда до исступления. К этому надо прибавить еще неумеренность в употреблении спиртных напитков — тогда личность русского агента будет очерчена с достаточною для дальнейшего изложения подробностью.

В составе миссии кроме Айтова находились: письмоводитель из офицеров оренбургского казачьего войска, два топографа, 12 уральских казаков и 10 киргизов; с нею же следовал и оренбургский купец Деев. Для всей миссии назначено:

15 лошадей, 2 кибитки, 5 юламеек и 41 верблюд.

Для покрытия расходов Никифорову было выдано, примерно на 6 месяцев, 2650 червонцев, которые предназначались на жалованье: агенту по 50 червонцев в месяц, поручику Айтову по 40, письмоводителю по 15 и, сверх того, на содержание казаков и азиятской прислуги, а также на продовольствие, наем верблюдов и проч. В этом же числе полагалось: на угощение 300 червонцев, на отправку гонцов 250 и на экстренные издержки 150.

Одновременно со снаряжением Никифорова в Хиву приготовлялась к выступлению из Оренбурга и другая миссия — в Бухару, под начальством горного инженера майора Бутенева. До Сыра обе миссии должны были следовать вместе, под прикрытием особого съемочного отряда под командою подполковника Бларамберга. С миссией Никифорова отпущен был в Хиву и бывший в России хивинский посланец со свитою, которому, по инструкции Перовского, агент наш обязан был оказывать должное внимание. «Впрочем, — говорила далее та же инструкция, — вы поставите себе при этом за правило действовать более через поручика Айтова, не входя лично в слишком тесные связи с посланцами, дабы они привыкли видеть в вас лицо высшее».

3 мая 1841 г. обе миссии выступили из Оренбурга, а 5 июля достигли Сыр-Дарьи.

Путь до Сыра наши миссии совершили не совсем миролюбиво; к этому присоединилось еще и неудовольствие на Никифорова хивинского посланца, который, вследствие медленности движения (по причине съемки, которою распоряжался Никифоров), начинал уже тосковать по родине. Никифоров обращался с послом чрезвычайно фамильярно и грубо и, когда Атанияз хотел отделиться на Иргизе от миссии, Никифоров объявил, что прикажет его связать, и только за двенадцать дней до прибытия на Сыр разрешил посланцу отправиться вперед.

Если ко всему этому прибавить, что Никифоров однажды, под влиянием спирта, проколол уральского казака, то заранее можно было бы сомневаться, чтобы цель миссии — внушить доверие к себе — могла быть достигнута.

Совершив 6 июля переправу через Сыр, миссия направилась к хивинской крепостце, расположенной при озере КараКуле, в которой из 200 чел. гарнизона осталось только 40; прочие же, по случаю приближения русского отряда, сочли за лучшее бежать. В ожидании назначенного для встречи ханского чиновника Никифоров пробыл здесь несколько дней.

16 июля прибыл для встречи хивинский чиновник, а 17-го миссия переправилась через Куван-Дарью, достигла 4 августа Аму-Дарьи, при г. Кипчаке, а 9 августа прибыла к Хиве.

По всему пути, в населенной полосе, миссию встречали высланные ханом чиновники и угощали на ночлегах. Кроме того, в виде почетного конвоя ее сопровождали сменявшиеся толпы конных хивинцев и туркмен с ристанием и ружейною пальбою.

Аллакули-хан вступил во владение Хивою после смерти воинственного Мухамед-Рахима, в 1825 году. Еще отец Аллакула успел прекратить все мелкие раздоры узбеков, нарушавших спокойствие ханства: ему же была обязана Хива за подчинение ей, хотя отчасти и номинальное, Мерва, Саракса, Кунграда и соседних киргизских и туркменских родов. Получив от отца владение довольно значительное по пространству, но скудное населением, Аллакул употребил весьма оригинальное средство для развития оседлости в своем оазе. Хищными, внезапными набегами на соседние персидские области он постоянно добывал здоровых работников из пленных персиян, распродававшихся по всему ханству; а нападение на кочевавшее в пределах Герата племя ямшидов доставило ему 7000 кибиток для заселения пустопорожних земель между Куня-Ургенчем и Мангытом. В 1841 году хану было около 50 лет.

Значительнейшим лицом при хане был мехтер Мухамед-Якуб-Бай. Он заведовал южной половиной ханства и иностранными сношениями. Мехтер всегда слушал со вниманием рассказы о богатстве и силе России, и из числа всех приближенных хана он более других был расположен помогать нашим интересам.

За мехтером следовал Куш-Беги, управлявший северной половиной ханства. Ему было около 35 лет. В молодости он был хорош собой и находился в мужском отделении ханского гарема. Это обстоятельство и изобретательность на скандалезные рассказы делали Куш-Беги одним из близких к хану людей. Звание его так же, как и звание мехтера, было наследственное в одном доме.

Ходжеш-Мяхрем, правитель Ташауза, был рабом при Мухамед-Рахиме и еще в молодости, взятый с ним в плен бухарцами, спас своего повелителя, переправив его на западную сторону Аму. Такая услуга приобрела ему настоящее звание и полную доверенность покойного хана, при новом же хане он не принимал непосредственного участия в делах и был расположен к русским.

Диван-Беги, начальник таможен, пользовался большим доверием хана. Он не любил русских, противился выдаче пленных, но по страшному корыстолюбию мог быть расположен в нашу пользу хорошими подарками.

Квартира миссии в Хиве была приготовлена в загородном доме «Рафейник», принадлежавшем одному из родственников мехтера; при доме находился только особо назначенный Юз-баши (сотник). На другой день по прибытии мехтер прислал чиновника поздравить миссию с приездом, узнать о здоровье агента и просить его доставить высочайшую грамоту и другие бумаги; за любезность агент приказал благодарить, но в выдаче бумаг отказал, объявив, что они будут представлены лично хану. Впрочем, для некоторого удовлетворения желания министра посланы к нему бывшие у агента копии.

На следующий день, 11 августа, вечером, чрез особо присланного чиновника, хан выразил желание принять Никифорова и получить от него ВЫСОЧАЙШУЮ грамоту и письма. В сопровождении членов миссии и 8 казаков, несших подарки, агент отправился на аудиенцию. По прибытии ко дворцу его попросили снять оружие и затем повели на один из внутренних дворов, где восседал хан и в почтительной позе стояли мехтер, Диван-Беги, Куш-Беги, Ходжеш-Мяхрем, Атанияз и еще два каких-то сановника.

После обмена обыкновенных приветствий агент произнес небольшую речь и вручил мехтеру, для поднесения хану, ВЫСОЧАЙШУЮ грамоту и письма. С своей стороны, Аллакул, приняв грамоту и положив ее близ себя на ковер, осведомился о здоровье Государя. Затем агент, с дозволения хана, приказал внести подарки, а поручик Айтов, раскрыв их, объяснил назначение и достоинство некоторых вещей. Сколько можно было судить, хан особенно остался доволен серебряным сервизом.

После некоторого молчания Аллакул спросил агента: какое он имеет поручение от Государя? В ответ было объявлено, что Государь Император искренне желать изволит независимого существования и благоденствия хивинскому владельцу и его народу, что Его Величество изволит обещать высокое покровительство свое его высокостепенству и всему Хорезму, если хан Аллакул вступит в дружественный союз с Российскою державою и будет сохранять правила доброго соседа, а этим упрочатся торговля и взаимная польза. Выслушав это, хан, положа руку на сердце, сказал: «Благодарение Богу, я ничего более не желаю», и потом, сделав еще несколько обыкновенных вопросов о пройденных миссией местах и прочем, отпустил агента, прибавив, что после трудного пути нужен отдых, но что агент может видеться с ним, когда пожелает, предупреждая только заблаговременно об этом мехтера. Вместе с тем хан пригласил чиновников своих оказывать всевозможное уважение Никифорову и стараться сделать для него пребывание в Хиве приятным.

Через день хан вновь просил к себе агента и в продолжительной беседе расспрашивал о могуществе Англии и России, о правительственных лицах последней, о делах Турции и о причинах войны Англии с Китаем; в заключение изъявил желание, чтобы Ново-Петровское укрепление было срыто, а киргизы распределены разграничением.

Последующее поведение хана не изменило первому приему. И действительно: как только агент изъявлял желание видеться с Аллакулом, так и был приглашаем в тот же день, вечером.

Свидания происходили обыкновенно на приемном дворе, и постоянно в присутствии мехтера, а иногда некоторых других чиновников. Сидел только хан, все же присутствующие стояли около него; во время свидания нередко жарко спорили, но расставались всегда дружелюбно, и хан обыкновенно дарил при прощании Никифорову несколько голов сахара.

В самом начале переговоров Аллакул коснулся предмета, для него наиболее близкого и существенного, это — разграничения киргизов, и объявил притязания на pp. Эмбу, Иргиз и Тургай. Такие требования превосходили все уступки, какие допускала по настоящему предмету инструкция, а потому Никифоров постоянно и отвергал их. К концу каждого заседания агент, казалось, совершенно убеждал хана в неосновательности его требования, но проходило несколько дней, назначалась новая аудиенция, и хан не только повторял те же условия, от которых незадолго перед тем отказался, но и прибавлял к ним всегда что-нибудь новое.

Была, впрочем, и другая причина, которая мешала успеху поручения миссии: так как основы переговоров не были изложены в Высочайшей грамоте, то хан затруднялся вести их, несмотря на доводы агента, что если бы все было написано на бумаге, то не надобны были бы ни переговоры, ни посол, ибо хану оставалось бы только принять условия, как закон; но доводы эти мало принесли пользы. При таком положении дел Никифоров решился прибегнуть к более существенным средствам. В числе подарков, бывших у агента, но не переданных еще хану, находились железная печка и карсельские лампы. Вещи эти сильно интересовали Аллакула, и он давно желал их получить; 22 августа, в день коронации Государя, печка и лампы, с прибавкой 6 пудов сахара и пуда кофе, были поднесены хану — однако же его высокостепенство, несмотря на все удовольствие, доставленное ему этим подарком, уступчивее нисколько не сделался.

Весьма вероятно, что такое упрямство хана было следствием неудовольствий, возникших между его приближенными и агентом. На первом же свидании с министрами хана Никифоров озадачил их следующими словами: «Вы должны прилипнуть к России, как рубашка к телу, потому что Россия такая большая держава, что если наступит на вас, то раздавит точно так же, как я давлю под ногами мелких козявок, попадающихся по дороге». Прямое же неудовольствие началось с того, что Никифоров не отплатил мехтеру парадным обедом, остальных же вельмож, под влиянием ненормального состояния своего, просто приказывал казакам выталкивать в шею! Таким образом Никифоров умудрился оттолкнуть от себя даже людей, расположенных к России, как мехтер и Ходжеш-Мяхрем. Нельзя не сознаться, что далеко не дипломатическая бесцеремонность нашего агента мало способствовала выполнению заданной ему программы, но зато, наводя уныние на высших лиц, произвела на простой народ большое впечатление: русский офицер, с 12 казаками, вдали от помощи, — и расправляется с чужими министрами, как с лакеями!

Миссия хотя не была стесняема в Хиве и Никифоров нередко измерял улицы, снимал планы, а топограф ездил с Деевым по разным городам и чертил путевые маршруты, тем не менее, однако же, тайная полиция хана зорко следила за действиями наших чиновников.

Для миссии каждое утро доставляли из ханских садов плоды и сверх того постоянно выдавали кормовые деньги по пяти тиллей в сутки.

Несмотря на все эти любезности, Никифоров не стеснялся в своих действиях даже с посланными хана; так, когда этот последний потребовал, чтобы ему были показаны первые депеши, отправленные агентом в Россию, то Никифоров отвечал посланному решительным отказом и в притворном гневе разорвал перед ним в мелкие клочки свои письма, а затем послал эти лоскутки для прочтения мехтеру; после такого поступка отправка почты производилась уже без явных затруднений.

Дни проходили за днями, здоровье агента становилось хуже, а переговорам, при такой системе, какую принял хан, т. е. отвергать в новом заседании большую часть того, что было им утверждено в предыдущем, не предвиделось конца.

По первой статье, сделавшейся ненужною после фирмана 18 июля, хан пожелал иметь соответствующее обязательство и со стороны России, но агент не соглашался, по той причине, что Россия никогда не притесняла хивинских подданных.

Не уступая в таких мелочах, которые ровно ни к чему Россию не обязывали, агент давал хивинцам повод думать, что он явился не для переговоров, а для предписания условий, обязательных только для Хивы. Это вызвало отпор, и затем ни одна из следующих статей (о пошлинах и границах) не была принята, об остальных же, т. е. о хивинских крепостях по Сыру и взимании там пошлин с наших караванов и, наконец, о самом главном — о постоянном агенте — не заговаривал уже и сам Никифоров, предвидя полнейшее фиаско.

Видя, что все миролюбивые средства, употребленные к склонению хана на наши предложения, остаются бесполезными, Никифоров переменил тон и с самим ханом.

11 сентября, истребовав аудиенцию, он подал хану декларацию от имени оренбургского губернатора и произнес угрожающую речь о том, что все кочующие племена, принявшие подданство России, признаются подданными Государя Императора, а земли их кочевок — достоянием Империи, что будет ли Хива состоять в дружественных сношениях с Россиею или нет, но изложенные в декларации меры всегда будут приводимы в исполнение, и что условия России предлагаются агентом его высокостепенству в последний раз. Затем Никифоров представил хану проект мирного договора и потребовал, в случае несогласия на этот акт, дозволения ехать в Россию. Содержание поданной декларации было следующее:

«Высокостепенному хану Аллакулу от Российского Императорского агента.

Именем г. оренбургского военного губернатора имею честь обььявить, что:

1) Всякий хивинский подданный, посланный для сбора податей между киргизами, кочующими по северную сторону реки Сыра, будет предан смерти, как нарушитель мира.

2) Всякий хивинский подданный, посланный для сбора податей с киргизов, кочующих в песках Барсуках, на реке Эмбе, на берегах моря, в урочище Кай-Кунакты и по берегам залива Карасу и на северных частях чинка, будет предан смерти, как нарушитель мира.

3) Всякий хивинский подданный, являющийся в аулы киргизов, принадлежащих Российской Империи с намерением нарушить спокойствие оных, будет схвачен и предан смерти».

Надобно отдать в этом случае должную справедливость Никифорову: испортив своим безрассудством и своими слабостями все дело, он по крайней мере не спасовал и выдержал характер забияки до конца. Многие удивляются, как могло сходить Никифорову с рук столько вещей, в Хиве еще не виданных и не слыханных. Ответ короток: Хива боялась… Рекогносцировка Бларамберга и Жемчужникова, неизвестная цель посольства в Бухару, которая, как всегдашняя соперница Хивы, легко могла войти в союз с Россией, — все это сильно беспокоило хивинцев, которые в поведении нашего агента склонны были даже видеть намеренный вызов, так как после возвращения пленных мы не имели уже повода к войне.

Решительность требований, высказанных так публично и смело в лицо деспотическому владетелю Хорезма, произвела свое действие. Высокомерный тон, с которым говорил хан, мгновенно исчез, голос его понизился и, гордый до того времени, Аллакул стал убедительно просить Никифорова пробыть в Хиве еще 25 дней и принять участие в охоте, на которую хан предполагал скоро отправиться и которая, доставляя случай обозреть часть ханства, в сущности служит владельцу только предлогом для объезда страны, с целью произвести разбор всех главных жалоб и ревизию управления. Для всякого другого агента представлялся при этом случай удобный как для короткого сближения с ханом, не стесняясь придворным этикетом и советниками, так и для поддержания того благоприятного для нас впечатления, которое произвела на Аллакула декларация; но для Никифорова это было невозможно: при его привычках он только потерял бы и последнюю дозу уважения, приобретенную с таким риском, — это ли сознание, или просто болезнь, заставили агента нашего отказаться от участия в ханской охоте.

9 октября хан возвратился с охоты и, по требованию агента, принял его в аудиенции 11 числа. Удовольствия ли охоты, известие ли о разбитии шедших на Хиву персиян туркменами близ Аракса, а может быть, и другие, неизвестные нам обстоятельства изгладили в хане впечатление последней декларации. Аллакул принял прежний тон и начал с вопроса, по какому праву последнее объявление сделано ему от имени оренбургского военного губернатора. На ответ агента, что оренбурский военный губернатор на то уполномочен и действует мыслями и волею царя, хан категорически заявил, что ему нельзя уступить реки Сыра, что прежде он ошибался, настаивая на границе по pp. Эмбе, Иргизу и Тургаю, и что теперь он считает границею России р. Урал!

Агент, именем Государя, уступил Хиве левый берег Сыра, если хан примет прочие условия, и прибавил, что если Государь Император изволить признать нужным занять правый берег Сыра, то займет его и без согласия хана.

 — Как Бог велит! — ответил хан.

 — Есть русская пословица: на Бога надейся, но и сам устраивай все к лучшему; не всегда Бог принимает неосновательную сторону слабых, но часто помогает правоте сильных, — парировал агент.

Далее Никифоров соглашался признать туркменские племена принадлежащими Хиве, если бы она заключила прочный союз с Россией, но прибавил, что весь восточный берег Каспийского моря должен быть достоянием России, потому что Хива никакого флота на Каспии не имеет и иметь не будет. Берег же нужен нашему правительству для прекращения захвата людей, для чего учреждается гребная флотилия, которая, осматривая берег, будет делать высадки для истребления лодок туркменов и отдаления их от берегов. А чтобы этих действий Хива не признавала неприязненными со стороны русских, необходимо признать восточный берег моря, на 15 или 20 верст в глубину степи, достоянием России.

Хан обещал прочесть вновь сделанные ему условия и тем заключил аудиенцию. По случаю наступившего магометанского поста агент более не видался с ханом до самого отъезда.

Желая опровергнуть справедливость главного нашего требования относительно подчинения киргизов, хан тайно созвал в Хиву семь преданнейших и почетнейших из них (в том числе и разбойника Юламана Тлянчика), чтобы они лично подтвердили Никифорову, что не считают себя русскими под данными. Этих киргизов собрали в одну из комнат ханского дворца и пригласили агента объясниться с ними в присутствии мехтера, Куш-беги и Диван-беги.

Мехтер, объяснив цель собрания, просил киргизов объявить агенту, считают ли они себя подданными России и следует ли ей уступить Сыр-Дарью. Первый начал говорить Султан Джангазы (чиклинец); он утверждал, что Россия не займет Сыра потому, что она действует вяло и медленно, как баба, и потому, что Сыр-Дарья слишком далеко от Урала. Затем другой чикинец Рахман-Кул, подтвердив слова Джангазы, прибавил, что Россия ежегодно почти посылает в степь войска для грабежа киргизов и отнимает у них земли, чего бы, конечно, не делала, если бы киргизы были ее подданными. Наконец, баколинец Юсуп Сарымов заключил тем, что киргизы, как магометане, никогда не могли вступить в подданство христианской империи.

Никифоров возражал на это, что, будучи прислан императором для переговоров с ханом, считает неприличным объясниться лично с государственными преступниками, изменниками империи, а потому предоставляет обличение их лживых речей Айтову, говорившему, конечно, по заранее приготовленной агентом программе.

Объяснив историю присяги киргизов на подданство России, сравнив положение киргизов наших с теми, которые зависят от Хивы, и опровергнув религиозное убеждение примером турецкого султана,[29] Айтов перешел затем к объяснениям поочередно с каждым из присутствующих.

 — И кто же ныне, — говорил он, — берет на себя отречься от лица всего народа от подданства России? Ты ли, Джангазы? Но ты родился в России, от отца, который был не только подданным ее, а даже в службе императора, достиг звания майора и, только сделавшись преступником, постыдно бежал из Оренбурга от бесчестия и наказания.

В том же духе было сказано Рахман-Кулу, Юламан Тлянчику и Юсупу Сарымову, которым указано на их предков, присягавших в разное время России, указано на их собственное вероломство и измену.

 — Слишком долго было бы, — прибавил в заключение Айтов, — обнаруживать клятвопреступничество прочих присутствующих; но молчание их служит лучше моих слов уликою. И вот кто созван теперь, чтобы подтвердить права хивинского хана! Не могу, однако же, скрыть особого презрения своего к двум лицам: к тебе, Каип-Гали, и к товарищу твоему Джангазы. Не стану исчислять тебе вероломства и предательства, заставившие тебя бежать из России; вспомните только, султаны, что предки ваши властвовали в этой Хиве, сидели на престоле того же хана, который вызвал вас ныне на рабское унижение и позорное клятвопреступничество в пользу незаконных притязаний своих.

Слова эти произвели сильное впечатление на присутствующих, и смущенный мехтер обратился к тляукабакцу Умер-Али, спрашивал его, что должен он сказать о решении собрания хану. Втайне преданный нам Умер-Али отвечал:

 — Я и прежде говорил вам, что собрание это бесполезно, что бесславно Хиве, крамольничав против России, теперь, для примирения с нею и сохранения выгод своих, выставлять на жертву киргизов; слова мои оправдались, и позвольте нам, по крайней мере, не оставаться здесь долее.

Так кончилось собрание. Оно произвело весьма невыгодное для хана впечатление на киргизов, из коих многие после совещания старались сблизиться с Никифоровым и приобрести прощение России.[30] Что касается хана, то и после диспута Айтова он нисколько не делался сговорчивее; одно назначение в Хиву постоянного русского агента не встретило с его стороны препятствий, особенно когда он узнал, что должность эту будет исполнять мусульманин Айтов. Хан при этом изъявил только желание иметь и своих поверенных в Астрахани и Оренбурге, для защиты купцов по делам с таможнями, на притеснение которых он нередко жаловался.

После долгих совещаний в тайных собраниях у хана решено было наконец не давать Никифорову окончательного ответа, а отправить в Россию своих посланцев с другими, предлагаемыми ханом условиями. Вслед затем последовало всенародное объявление Диван-беги в караван-сарае о том, что хан не хочет слушать ни военного губернатора, ни агента.

После такого решения Никифоров счел за лучшее оставить Хиву, тем более что в последнее время с миссией все равно никто уже не хотел входить в сношения…

Таким образом, договора с Хивою заключить не удалось. Жалеть, однако, об этом нечего, так как Хива не считала никакие договоры ни во что! Тем не менее возложенную начальством на него задачу Никифоров не выполнил…

Прощание хана с агентом было довольно дружелюбно. При этом Никифоров сделал еще одно предложение: послать кого-либо из чиновников ханских в Россию для ознакомления с могуществом империи, ее войском и торговлею, на что Аллакул, однако же, не согласился, ответив: «Когда будем друзьями, то это сделаем».

Отпуская миссию, хан, по правилам восточной вежливости, одарил ее не только вещами, но и деньгами. Так, агенту были присланы в подарок аргамак, седло, парчевой халат и 200 тиллей; Айтову — аргамак, седло, парчевой халат и 150 тиллей, письмоводителю — 30 тиллей, двум топографам, пяти купцам и уряднику — по 10 тиллей, 10 казакам — 5 тиллей каждому и всем по халату. Считая к этому наем верблюдов для обратного следования миссии и кормовые деньги, получим, что все издержки хивинского правительства на содержание ее простирались до 1037 тиллей или до 4000 руб. сер.

27 октября миссия выступила в обратный путь. От Айбугира Никифоров с догнавшими его вновь назначенными посланцами Вуиз-Ниязом, Ишбай-Бабаевым, с 16 чел. свиты и 7 освобожденными пленными, направился через Устюрт к крепости Сарайчиковской, куда прибыл через 30 дней, 2 декабря.

Айтов остался в Хиве в качестве постоянного агента. Но не прошло и двух дней после отъезда миссии, как мехтер прислал сказать Айтову, что хан не изъявляет согласия на пребывание его в Хиве и даже не решается отпустить его в какое-либо другое владение, а просит отправиться в Россию. Айтов не нашел возможным долее оставаться в Хиве и, нагнав миссию на Айбугире, направился оттуда, вместе с топографом, по западному берегу Арала и далее через Чушка-Куль к Оренбургу, куда и прибыл 11 декабря. Таким образом, посольство Никифорова не достигло ни одной из предположенных целей.

Огорченный неудачей, истомленный недугом, Никифоров, возвратясь в Оренбург и не застав там Перовского, был вытребован в С.-Петербург для личного доклада о своем поручении, но на дороге, в одном селе Симбирской губернии, под Сызранью, заехал к матери, слег в постель и после двухнедельной болезни скончался 27 января от разрыва сердца. Бумаги его опечатали, но никакого толку не добились: покойный дневника не вел, писал карандашом какие-то заметки на клочках бумаги, да и то шифром… Так бесплодно и бесполезно погибли все надежды Перовского на этого человека!

Хан Аллакул, прекратив все сношения с Никифоровым, оставил таким образом нерешенными вопросы о разграничении и торговый — единственные, из-за которых было послано посольство. Не желая, однако же, разрыва с Россией, он отправил с Никифоровым своего посланца Вуиз-Ниязбая, который и прибыл со свитою из 16 человек в Оренбург 12 декабря 1841 г., а 19 февраля 1842 г. отправлен с 4 человеками свиты в Петербург для представления Государю письма хана.

В письме этом хан уверял «хорошего и доброго своего друга, верного и старинного своего приятеля, что подданные наши, вкушая в тишине плоды древа нашего правосудия, наслаждаются в саду наших щедрот и милостей истинным счастием»… что поэтому «на зеркале нашего сердца не видно пыли неудовольствия или смущения, и нет в нем никаких мрачных отражений», что «постоянное желание нашего сердца состояло в том, чтобы Хива и Россия по прежнему (sic) составляли один народ и одно царство»… «что ныне, благодаря Создателя, это чистое желание наше исполнилось, так как со стороны самодержавного прибежища правосудия к нам прибыл, на правах посла, высокостепенный капитан Никифоров, доставивший через наших придворных присланное с ним дружественное письмо, каждое слово которого выражало дружбу, а каждая буква взаимную приязнь». 10 марта посол прибыл в Петербург, был представлен ко Двору, но оказалось, что он никаких полномочий не имел для ведения переговоров, а потому 9 мая его отправили в обратный путь, со щедрыми подарками, с грамотою от Государя к хану. С послом отправлен был состоявший при Перовском для поручений кавалерийский подполковник Данилевский, на которого и возложено было окончить так неудачно начатые Никифоровым переговоры.

В состав новой миссии был назначен натуралист Базинер, чиновник пограничной комиссии Григорьев и 2 топографа-офицера, с конвоем из 20 казаков, под командой хорунжего Кипиченкова. В числе подарков, отправленных с Данилевским, была между прочим и четырехместная карета-ландо, с парою лошадей в золоченой сбруе, предмет давнишних желаний хана. Кроме кареты, везли: орган, часы с кукушкой, канделябры, бархат, атлас. На расходы Данилевскому выдано было 5000 червонцев; в том числе на подарки 700 и на непредвиденные расходы 989.

По инструкциям министерства иностранных дел, Данилевский должен был стараться внушить хану доверие к бескорыстным видам России и утвердить в Хиве наше нравственное влияние, а потому агенту предписывалось не затрагивать щекотливого вопроса о границах и настаивать только на понижении пошлин русских товаров до нормы в 5 % с объявленной цены. Если бы, впрочем, представился удобный случай, то агенту разрешалось определить нашу границу с Хивою по р. Сыр-Дарье, северному берегу Аральского моря и северному Чинку до Каспия.

Кроме того, агент должен был согласить хана на принятие в Хиву нашего консула и на освобождение 1500 персидских невольников, о чем персидский шах просил наше правительство.[31]

Так как шах серьезно готовился к войне с Хивою из-за торговли персидскими невольниками, то в деле улажения этого вопроса приняла участие и Англия, которой особенно не желалось допустить Хиву до падения.

Общими усилиями представителей России и Англии удалось наконец склонить персидского шаха повременить военными действиями и послать в Хиву посла, придав к нему чиновника английской миссии Томсона, который имел исключительное поручение стараться об устройстве дела о персидских невольниках и которому положительно воспрещено было вмешиваться в переговоры нашего агента с ханом по делам, до России касающимся.

Нет никакого сомнения, что Англия только придралась к случаю, чтобы послать своего агента следить за нашим и по возможности мешать ему.

Никакого особенного интереса персидские пленные для Англии не представляли. Очевидно, это был только предлог.

Кроме инструкций Данилевский был снабжен грамотою от высочайшего имени и письмом вице-канцлера.

Выбор Данилевского, человека весьма обходительного, светски образованного и к тому же с замечательным даром слова, был тем более удачен, что новому агенту предстояло изгладить в умах хивинцев неприятное впечатление, оставленное Никифоровым.

Назначение в миссию опытных топографов-офицеров указывало, что одной из целей миссии была подробная съемка пройденного пути и окрестностей Хивы… Очевидно, что и в этом отношении посольство Никифорова оказалось несостоятельным.

Данилевский был полной противоположностью Никифорова. Первый — высокий, красивый, вежливый; второй — маленький, невзрачный, грубый, да еще и выпивоха!

Сборы в Хиву затянулись благодаря обычной медлительности Обручева, и только 1 августа 1842 г. миссия выступила из Оренбурга, через Эмбу и Устюрт, вдоль западного берега Аральского моря. На 43-й день пути она вступила в пределы ханства. Хан в это время вел войну с Бухарою, и посольству пришлось подождать несколько в Таш-Аузе.

19 октября миссия въехала в Хиву; 29-го возвратился хан, который на другой же день прислал поздравить агента с приездом и извинился, что по усталости не может еще дать аудиенции, но когда Данилевский выразил желание быть принятым в тот же день, то хан согласился и принял его вечером.

После обычных приветствий хану были вручены, чрез мехтера, Высочайшая грамота и письмо, а затем поднесены подарки. Узнав о карете, хан вышел полюбоваться ею, но влезать в нее долго не решался, пока верх не откинули, превратив карету в коляску. Когда миссия удалилась, хан вздумал покататься у себя во дворе, но, к общему удивлению, карета еле шла. Припрягли еще несколько лошадей — не помогает. Послали в миссию нашу за русским кучером, и тот разъяснил причину: уходя, он надел на колеса тормоз, а не сказал слугам хана, для чего это, не показал, как снять.

Когда тормоз сняли, то удовольствию хана не было границ. Выезд его в город сопровождался особенной торжественностью и доставил большое развлечение народу. Данилевскому предоставлено было назначать самому дни аудиенций, давая только каждый раз знать о том хану через мехтера.

Второе свидание, по случаю болезни Аллакула, состоялось только 10 ноября. Хан был весьма уступчив и высказал желание приобрести приязнь России. Но это свидание было последним: 23 ноября хан скончался,[32] а 25-го на ханство вступил сын его Рахим-Кули-Инах.

Умер хан, собственно говоря, между 15-ми 20-м, но приближенные скрывали это, пока прискачет из своего удела наследник. Это было сделано во избежание волнений из-за наследства и междоусобия среди других сыновей и родственников покойного. 23-го числа наследник прискакал, и тогда только было объявлено о смерти его отца. Молодой хан принял Данилевского свысока, ждал для себя особых подарков, которых достать было неоткуда, и не считал для себя обязательными обещания своего предшественника. Потом, однако же, он переменил тон, но все-таки объявил, что постоянного политического агенства у себя не допустит, а что касается персиян, то выразил удивление, какое русским до них дело.

Вскоре явился к Данилевскому, тайком, некто Сергей-ага, начальник хивинской артиллерии. Это был беглый фейерверкер с Кавказа: он убил своего батарейного командира и бежал к горцам, а от них в Хиву. В 1830 году он исправил все пушки, оставшиеся после Бековича, сделал лафеты и передки, отлил ядра и таким образом составил батарею, которой и командовал.

Он сообщил Данилевскому, что всю русскую миссию собираются зарезать, как Бековича. Данилевский тотчас отправился к мехтеру, просил собрать министров и сказал им, что дольше ждать конца переговоров не хочет и выступает завтра же. Проводов и охраны в пути ему не нужно. Объявил им именем великого Белого царя, что за малейшее оскорбление кого-нибудь из русских камня на камне не останется в Хиве. «Русские уже четвертый раз в гостях у вас и дорогу к вам знают, и если придут с оружием, то вам не удастся уже обмануть их, как сделали ваши деды с князем Черкасским».

После этой смелой речи переговоры снова пошли в ход, хотя все-таки тянулись 7 недель. Министры после каждого совещания вымогали новые подарки… Этим и объясняется, почему они тянули дело. А дарить уже было нечего. Оставались только золотые часы. Сергей-ага надоумил, что попрошайкам не надо ничего более давать и объявить им, что последние подарки будут розданы им, когда они приложат к договору свои печати, да и то не давать часов в руки, пока печать не приложена, а не то надуют и уйдут.

Так Данилевский и сделал: показал министрам часы и объявил условие: приложи тамгу и получай. Нечего делать, покорились.

Больше всего затруднений для соглашения представила седьмая статья договора о невзимании пошлин с русских караванов, проходящих через р. Сыр в Бухару и другие азиятские владения, или обратно.

Что касается освобождения персидских невольников, то, под влиянием своих успехов в войне с Бухарою, хан считал ни во что военные приготовления Персии и согласился отпустить только одного родственника мешедского правителя, утверждая, что возвращение его одного будет стоить в глазах персиян более, чем освобождение 5000 человек.

Обязательный акт переделывался до 20 раз и наконец 27 декабря был скреплен ханскою печатью в том самом виде, в котором был предложен агентом с самого начала переговоров.

В тот же день, вечером, произошел обмен дипломатических документов в присутствии всех членов ханского совета. 30 декабря произошла прощальная аудиенция, а 31-го миссия выступила из Хивы через Кунград и Ак-Булак, чтобы видеть северные части ханства. Миссию сопровождал хивинский посланец Мин-Баши-Мухамед-Эмин, которому была устроена в Оренбурге торжественная встреча с войсками, как важному сановнику… Затем он был отправлен в Петербург, представлен ко Двору в Царском Селе и, по обыкновению, щедро награжден разными подарками.

Из-за этих-то подарков хивинские министры и тянут всякие переговоры. Без всякой надобности, без всякой пользы для дела, они готовы ездить по очереди, однако, в Петербург, хоть каждый год. А толку из договоров наших с ними никогда никакого не было!

Обязательный акт, основанный на весьма скромных требованиях со стороны России, ограничивался только следующими обещаниями хивинского хана:

1) Не предпринимать впредь никаких явных, ни тайных враждебных действий против России.

2) Не потворствовать грабежам и разбоям ни в степи, ни на Каспийском море.

3) Не держать в неволе русских пленных и охранять как личность, так и имущество всякого русского подданного в хивинских пределах.

4) Имущество умерших в Хиве русских подданных передавать в целости русскому пограничному начальству.

5) Выдавать русских беглых и мятежников, укрывающихся в хивинских владениях.

6) Пошлину с русских товаров взимать один раз в год и в размере, не превышающем 5 % с действительной цены.

7) С товаров, принадлежащих русским купцам и проходящих через р. Сыр в Бухару и другие азиатские владения и обратно, никаких пошлин не брать.

8) Не препятствовать ничем караванной торговле азиятских владений с Россиею, взимая, впрочем, с этих караванов установленный зякет.

9) Вообще и во всех случаях поступать, как подобает добрым соседям и искренним приятелям.

В надписи, сделанной агентом на копии с акта, переданной хану, значилось, что Россия:

1) Предает совершенному забвению прежние неприязненные против нее действия хивинских владетелей.

2) Отказывается от требования уплаты за разграбленные до сего времени караваны.

3) Обещает совершенную безопасность и законное покровительство проезжающим в Россию хивинским подданным.

4) Предоставляет в своих владениях хивинским торговцам все преимущества, коими пользуются купцы других азиятских владений.

Акт этот удостоился Высочайшего одобрения, что и подтверждено надписью вице-канцлера на акте от 30 июня 1843 года. Подтвердительный акт этот был вручен Мухамет-Эмину.

Несмотря, однако же, на крайнюю умеренность наших требований, щедрость подарков и нашу предупредительность, акт этот остался мертвою буквою: Хива тотчас же вошла в приятельские сношения с мятежным Кениссарою, послала в 1845 году эмиссаров на р. Сыр-Дарью и сносилась с известным разбойником Исетом. В 1848 году шайки хивинцев грабили под самыми стенами новые укрепления Раим. В 1852 г. Перовский не мог настоять на освобождении захваченного хивинцами семейства султана Ир-Мухамеда Касимова и вынужден был предложить выкуп в 200 червонцев, а в 1858 г., когда наш агент, полковник Игнатьев, сослался на акт Данилевского, то получил в ответ, что, несмотря на тщательные розыски, такого акта нигде не нашли и содержания его не помнят!

Очевидно из этого, что понятие о святости договоров Хиве не знакомо. Это подтвердилось и впоследствии.

Данилевский, произведенный в генералы на 35-м году жизни, перешел на службу в Петербург. Здесь он влюбился в одну владетельную княжну и пользовался взаимностью. Родители, конечно, не одобряли выбора принцессы и решили увезти ее домой… Была осень. На первой почтовой станции от Петербурга к Москве, в сумерках, когда лошади были уже запряжены, перед ними стал высокий генерал и выстрелил себе в рот… Лошади взвились, рванули… и карета проехала по трупу генерала… Это был Данилевский.

Переговоры с Бухарой имели результаты не более счастливые.

Единственным практическим результатом наших дипломатических сношений с Хивою и Бухарою было расширение наших сведений по части географии Средней Азии. Базинер и Данилевский составили описания Хивинского, а Ханыков — Бухарского ханств. Конвоировавший их до Сыр-Дарьи Бларамберг снял 73 820 верст!

В 1846 году департамент Генерального штаба командировал в степь астронома Лемма для определения нескольких пунктов, которые бы послужили для триангуляции при съемке. Обручев послал с ним капитана Генерального штаба Шульца, с которым и случился великий курьез: доехав до устья Сыра, на урочище Раим он принял молодой камыш за траву и донес, что здесь можно накосить до миллиона пудов сена.

Обручев обрадовался и сделал представление в Петербург о постройке на Раиме укрепления. В Петербурге не соглашались. Обручев доказывал, что если мы не займем низовьев Сыра, то могут занять англичане! Наконец разрешение дано. Обручев сам идет в 1847 г. с войсками и годовыми запасами для гарнизона, видит камыш вместо травы, но, после всей своей переписки с министерствами и громадных расходов на отряд, вынужден строить укрепление… Так случайно возникло в 1847 г., близ устья р. Сыр-Дарьи, в 60 верстах от моря, укрепление Раимское.[33]

В 1848 г. построены были еще промежуточные форты: Карабутак для связи Уральского укрепления с линией и Кос-Арал,[34] на Аральском море, для поддержки учрежденной тогда частной компании рыболовства, которая завела было свои суда, но скоро лопнула.

В начале 1847 г. Обручев построил в Оренбурге шкуну «Николай», переслал ее на подводах в разобранном виде в Раим и велел произвести опись берегам Аральского моря; в 1845 г. выслана туда же шкуна «Константин».[35]

С устройством фортов на пути отступления барантовщиков набеги на линию действительно прекратились, а Хива стала меньше получать русских невольников.

Ежегодное движение транспортов в степные укрепления с малочисленными конвоями заменили прежние набеги летучих отрядов. Правда, башкиры, поставлявшие ежегодно по наряду средним числом по 1140 подвод в самую рабочую пору, сильно разорялись, а конвой, несоразмерный с тяжестью караульной службы и множеством ненужных постов, сильно страдал, но зато практика выработала много разных облегчений, и Обручев, несмотря на свой педантизм, узаконил разные отступления от формы. Так, солдаты шли в одних рубахах, а мундиры, шинели и ранцы везлись на подводах. Идти разрешено было вольно, не соблюдая строго строя. При его преемнике, Перовском, стали выдавать солдатам кошмы для подстилки на ночлегах. Он же отменил наряд башкирских подвод и заменил их наемными воловьими, что принесло казне большую экономию.

Хивинцы считали своею границей реку Эмбу и потому занятие нами устьев Сыр-Дарьи сочли за нарушение своих границ. На Сыре у них была небольшая крепостца Джан-Кала, в 70 верстах выше Раима, и тут они взимали подати с при-дарьинских киргизов и зякет с бухарских караванов, идущих в Оренбург. Через месяц после основания Раима, 20 августа 1847 г., к Джан-Кале собралось до 2000 хивинцев; в числе начальников был и сын Касима, Ирмухамед, прозванный Илекеем. Часть скопища перешла на наш берег, расчебарила более тысячи кибиток наших киргизов, утопила 30 грудных детей, забрала 21 семейство в плен и воротилась к Джан-Кале.

Комендант Раима, подполковник Ерофеев, тотчас двинулся к этой крепости, с 200 казаков и оконенных солдат, при двух орудиях; к нему присоединился батыр Джан-Ходжа с 700 киргизами, а по Сыру плыл сюда же поручик Мертваго (из флотских офицеров) на шкуне «Николай», вооруженной двумя орудиями. 23 августа Ерофеев подступил к Джан-Кале и открыл по ней огонь с нашего берега. Хивинцы не выдержали и стали уходить из крепости. Тогда Джан-Ходжа бросился с 250 киргизов вплавь через Сыр, очистил Джан-Калу от последних хивинцев и преследовал скопища их до р. Куван-Дарьи.

Наши войска не переходили Сыра, так как эта река считалась тогда нашею государственною границею, переступать через которую строго запрещено было Обручевым. Все-таки хивинцы возвратили пленных, 3000 верблюдов, 50 000 овец, 500 лошадей и 2000 рогатого скота.

Во второй половине ноября того же года на реку Сыр-Дарью явилось новое хивинское скопище в 10 000 человек. Обойдя Раим, хивинцы бросились в Каракумы, расчебарили чиклинцев и дюрт-киринцев, перерезали стариков, раскидали по степи младенцев, а женщин забрали в плен. Захватили также два каравана: один Зайчикова (Деева), а другой двух казанских татар, шмыгавших постоянно по степи. Ерофеев послал вдогонку 240 казаков при двух орудиях. Отряд этот в течение 4-х дней, с 24 по 27 ноября, убил до 340 хивинцев, а сам потерял только 2 убитыми и 6 ранеными.

Ночью на 6 марта 1848 г. на нашем берегу опять показалась партия в 1500 всадников, большею частию туркмен-иомудов. Эти разбойники всю ночь и половину следующего дня грабили и резали наших киргизов. Новый комендант подполковник Матвеев не мог защитить их, так как за неимением корма лошади паслись далеко от укрепления. Киргизы были совершенно разорены, и кто имел еще верблюдов, откочевал к Уральскому укреплению, остальные питались одною рыбою до нового урожая. Через три месяца, в июне, скопище в 2000 хивинцев напало на наши транспорты, шедшие из Оренбурга в степные укрепления, и на съемочную партию прапорщика Яковлева. Паргия эта шла впереди обозов вдоль р. Иргиза и состояла из 7 топографов с конвоем в 160 оренбургских казаков с 15 подводами и 50 верблюдами. За ними в нескольких верстах тянулось 500 башкирских подвод, под прикрытием двух сотен казаков и двух орудий; конвоем командовал войсковой старшина Иванов. За ним в одном переходе шел тележный транспорт в 1500 подвод, с прикрытием из 1 роты, двух сотен и двух орудий, а еще в переходе за этим тянулось 3000 верблюдов под прикрытием 1 ¹/₂ сотни уральцев при 1 орудии. Всеми транспортами начальствовал генерал-майор Шрейбер.

26 мая, в 10 часов утра, хивинцы появились перед партией топографов. Яковлев тотчас свернул вправо к реке, примкнул к ней и построил конвой свой в каре. Хивинцы переплыли через реку к нашему отряду, зашли с наветренной стороны и пустили пал… Трава была уже сухая и быстро загорелась. Но казакам эта штука давно знакома. Знают они и прекрасное средство против этой грозной разбойничьей выдумки: стоит только позади себя пустить такой же пал и ждать спокойно приближения пожара, пущенного врагом, и тогда перейти на остывшее уже пожарище своего пала. Неприятельский пал дойдет до выжженного вами места и погаснет сам собой за неимением пищи. Так и сделал Яковлев, по совету опытных казаков.

Видя неудачу своего пала, хивинцы ограничились перестрелкой, длившейся до 4 часов вечера.

Между тем Иванов, узнав о появлении хивинцев, поскакал вперед с 14 казаками, но был окружен разбойниками и с первого же натиска потерял 9 казаков. Подхватив пику одного из убитых, он пробился с остальными пятью человеками без шапки и эполет к своему транспорту, ставшему в каре. Хивинцы не посмели напасть на транспорт и свернули к Иргизу, где и захватили 5 рыбаков, шедших с транспортом и беспечно ловивших рыбу в версте от него.

Иванов отобрал 84 казака, взял одну 6-фунтовую пушку, перешел Иргиз и погнался за хивинцами. Догнав их и промчавшись далеко впереди своих казаков, Иванов, с пикой в руках, влетел в толпу неприятеля и многих уложил на вечный покой. Хивинцы утекали без оглядки, а Иванов гнал их до самого заката солнца.

Макшеев говорит, что Иванов был «человек не трезвый, не распорядительный и малограмотный, но вместе с тем беззаветно храбрый… по неразвитости и малограмотности он представил ложное и бестолковое донесение, которое подвело его самого под следствие».

Пусть так, но если представим себе этого детину без шапки, с оборванными эполетами, с пикой в руке, как он гонит один тысячную толпу дикарей, оставляя за собой ряды трупов, — мы не можем не сказать, что Иванов был лихой казак!

3 июля небольшая хивинская шайка в 250 человек напала снова на съемочную партию Яковлева около урочища Майли-Баш на Сыр-Дарье, но была отбита.

На том и кончились хивинские набеги. Видя неудачу своих предприятий против новых степных укреплений, хивинцы обратились к дипломатии и стали домогаться путем переговоров срытия Раима и Ново-Петровска.

В 1849 г. Обручев стал заселять степь казаками. В Раим было переселено 25 семейств, в Оренбургское укрепление 21, в Уральское — 13, в форт Карабутак 4 и в Ново-Петровское укрепление 15. Однако мера эта оказалась преждевременною, потому что возбудила опасения киргизов за свои земли.

Интересна судьба Николаевской станицы, укрепленной колонии у Ново-Петровского укрепления, состоявшей из 200 уральских казаков и 100 человек пехоты. Рыбаки по ремеслу, эти станичники жили припеваючи. Но о них уже заботились: в начале шестидесятых годов до 44 семей было переселено из Николаевской станицы на Кавказ, для водворения в новых станицах кубанского войска, по рекам Белой, Пшехе и Псекупсу. Рыбаков посадили на хлебопашество. Они, конечно, разорились окончательно и, кроме того, очутившись в неблагоприятных климатических условиях, большею частию вымерли. Оставшиеся в Николаевской станице, по малочисленности своей, не могли устоять против нападения киргизов в 1870 г. и подверглись окончательному разорению; многие из них побиты, многие взяты в плен, лодки их пожжены, имущество совершенно разграблено.

Главнокомандующий кавказскою армией приказал выдать уцелевшим станичникам по 100 р. на дом и казенный паек, но это, конечно, весьма недостаточное пособие, ввиду совершенного разорения поселян.

С устройством ряда укреплений мы, так сказать, прорезали степь, но не владели еще кочевками киргизов, которые поэтому подчинялись влиянию хивинцев и коканцев, подстрекавших к возмущению против русских.

Чтобы устранить вредное влияние хивинцев, Обручев предполагал сначала устроить укрепление на Эмбе, но с возведением Раима у него явилась мысль занять Хиву, куда уже нетрудно казалось добраться, благодаря ряду укреплений, соединявших Оренбург с устьями Сыра. Чтобы воспользоваться при этом Аральским морем и Аму-Дарьею, Обручев, тотчас по возведении Раимского укрепления, устроил судоходство на Аральском море. В течение 1848 и 1849 годов море было тщательно исследовано двумя шкунами: «Николай» и «Константин». Кроме этих судов были заказаны (в 1850 г.) в Швеции, на Мутальском заводе, два парохода[36] с выдвижными килями, чтобы можно было плавать как по морю, так и по рекам.

Успех будущего занятия Хивы был обеспечен и можно было рассчитывать обезопасить нашу степь с этой стороны. Для достижения той же цели со стороны Кокана Обручев предполагал занять Ак-Мечеть.

Свои предположения о занятии Хивы и Ак-Мечети Обручев изложил в особой записке от 27 марта 1851 г. Но они не только не были одобрены, но сам Обручев был тотчас сменен (в том же 1851 году), и управление Оренбургским краем поручено было снова Перовскому,[37] который подвергнул записку строгой критике, осудив совершенно всю систему действий своего предместника. Даже возведение укреплений в степи Перовский находил невыгодным, считая свою систему (высылка отрядов в степь) гораздо целесообразнее. Всего любопытнее, что занятие Хивы Перовский теперь также не одобрял, по бедности и ничтожности этого ханства и по затруднительности движения туда.

За десять лет до этого Перовский был иного мнения и даже после своей неудачи в 1839 году хотел повторить попытку с тех же позиций. Теперь, с возведением Раима, мы были вчетверо ближе, и, значит, движение в Хиву было гораздо возможнее, но это предлагал теперь другой, и, значит, это никуда не годилось! Согласился Перовский только с занятием Ак-Мечети, но и то не с оборонительною, а с наступательною целью, чтобы затем распространить наши завоевания вверх по Сыру до самого Кокана, который Перовский восхвалял донельзя. Что касается до возведенных уже укреплений, то Перовский ходатайствовал об упразднении Оренбургского укрепления и об уменьшении гарнизонов во всех остальных. Император Николай I по поводу соображений Перовского написал на рапорте военного министра (от 6 ноября 1851 г.): «Хотя и не убежден, но быть по мнению и на ответственности генерал-адъютанта Перовского». Таково было доверие Государя! Замечательно, однако же, что впоследствии, и не позже как через полтора года, Перовский значительно изменил свой взгляд и настроил по Сыру ряд фортов, из коих по крайней мере три четверти были совершенно не нужны!

После этого наступила длительная пауза в наших отношениях с Хивой и следующий эпизод относится уже к началу 1860 годов.

В 1859 году на полковника Генерального штаба Дандевиля был возложен осмотр восточного берега Каспийского моря, который в 1859 г. обозрел берег и нашел, что самое выгодное место для устройства укрепления и учреждения фактории было бы у Красноводского залива, близ колодца Балкуя, но это предположение не осуществилось вследствие того, что миссии Игнатьева не удалось занять устья Аму-Дарьи. Посольство это было отправлено как бы в ответ на любезность Хивы и Бухары, приславших в 1857 г. своих послов для принесения императору Александру II поздравления с восшествием его на престол. Игнатьев должен был сперва посетить Хиву и оттуда направиться в Бухару. От Чернышева залива на западном берегу Аральского моря миссию должны были сопровождать пароходы аральской флотилии под начальством капитана 1-го ранга Бутакова, который должен был также сделать рекогносцировку Аму-Дарьи и занять город Кунград, лежащий близ устья этой реки.

Никогда еще такое большое посольство не отправлялось в Среднюю Азию. При начальнике миссии состояли 16 специалистов по разным предметам, медик и иеромонах.

Почетный конвой посольства состоял из 34 человек казаков, при 4 офицерах и 4 урядниках, поровну от уральского и оренбургского войск, и из 30 стрелков оренбургских линейных баталионов, при 2 офицерах и 2 унтер-офицерах. Пехота была посажена на лошадей, и люди на смотру оказались очень хорошими кавалеристами, управляя конями совершенно правильно и делая все требуемые уставом построения. Кроме того был прикомандирован еще добавочный конвой, состоявший из 51 казака при 4 офицерах и 4 урядниках; конвой этот должен был сопровождать посольство до хивинского города Куня-Ургенча, оттуда должен был возвратиться в Уральское укрепление и здесь присоединиться к конвою Катенина, объезжавшего степь.

По предварительному сношению, хивинское правительство для перевозки миссии и ее тяжестей через залив Айбугир обещало собрать к мысу Урге не менее 90 судов, но когда миссия дошла до мыса, то на пристани оказалось всего только 16 лодок, к которым впоследствии, и то с большим трудом, были присоединены еще 19 таких же судов.

По переправе (25 верст лодки шли на шестах 7 часов) миссия была встречена почетным хивинским конвоем, который должен был сопровождать ее при дальнейшем движении по ханству.

Верблюжий караван миссии, за неимением лодок для переправы, пошел к устью залива, и в 18 верстах к северу от мыса Урге верблюды переправились вброд на глубине не более 3 футов, за исключением некоторых небольших ям, в которых глубина была около 2 аршин.

В ожидании прихода верблюдов миссия должна была расположиться на 5 дней лагерем невдалеке от правого берега залива. 18 июля миссия прибыла в Хиву, 28-го была принята ханом, а 31 августа выступила в Бухару.

Рекогносцировка нижнего течения Аму удалась как нельзя лучше, занятие же Кунграда путем переговоров не состоялось вследствие раздоров разных партий, волновавших город; к тому же наши суда должны были спешить отплыть скорее из устьев Аму, по причине начавшейся убыли воды в реке.

Переговоры Игнатьева в Хиве и Бухаре испытали ту же участь, что и прежде. Посольство держали под караулом, оправдываясь опасением, что народ русских не любит и может напасть на них, если они покажутся на улицах…

Игнатьев так тревожился за участь своей миссии, что когда хивинские сановники заметили ему о запрещении Корана употреблять бумагу на то, на что годится простой камешек или комок глины, так как на бумаге может быть написано имя Божие, то он сам ходил по двору, вдоль забора, собирать бумажки! Это рассказывал Демезон, у которого мы учились восточным языкам. Это должно бы, кажется, уже окончательно убедить наше правительство, что путем дипломатии с этими ханствами ничего сделать невозможно.

И вновь наступила пауза.

Во время последних войн наших с Кокандом и Бухарою[38] Хива благоразумно держалась в стороне, устраивая свои делишки с туркменами: в 1866 г. она подчинила себе иомудов, а в 1867 г., отведя проток Лаудан, один из рукавов дельты Аму-Дарьи, отняла воду у других родов, поселившихся у нее под боком, но не признававших ее власти. Десять старшин явились к хану с покорностью и перевезли, по его требованию, семейства свои в Хиву, в качестве заложников. Новые подданные, обложенные податями, считали теперь себя уже вправе пользоваться водой нового отечества и поторопились разрушить плотину Лаудана, не ожидая разрешения, но в происшедшей при этом схватке с хивинскими войсками были разбиты и покорились безусловно… Их расселили у Чимбая и Кубетау (в 16 верстах от Кунграда), а более мелкие подотделения родов — между хивинцами. Один только хан Ата-Мурат, родственник хивинского хана, столько раз дравшийся с хивинцами и троих из ханов отправивший уже к праотцам, покориться не захотел и откочевал к Каспийскому морю, где на острове Челекене приютились его сородичи. Через них он вошел в сношения с русским начальником Астрабадской станции, которого просил ходатайствовать о принятии туркмен в подданство России, а также о разрешении им поселиться в Балханских горах, возле Красноводского залива. Наше правительство, получив такое ходатайство, отклонило просьбу о подданстве, ввиду отдаленности края.

Покончив с туркменами и будучи обеспечена со стороны Бухары, подвергшейся разгрому от русских и потерявшей Самарканд, Хива возомнила о себе, что только она в состоянии еще бороться с Россией. Неудача походов — Бековича в 1717 и Перовского в 1839 г., зыбучие пески и безводные пустыни, отделявшие Хиву от русских, вселяли в хана уверенность в своей недоступности. Поэтому он бесстрашно ввязался в политику приключений, сходившую ему и его предшественникам благополучно с рук в течение двух столетий, несмотря на ничтожность ханства в 400 тысяч жителей. Начались нападения на наши купеческие караваны, захват наших купцов и проезжающих на почтовых. Пленных волокли в Хиву, где главным покупателем их являлся сам хан…

Тотчас по приезде в Ташкент генерал-адъютант фон Кауфман написал хивинскому хану Мухамед-Рахиму письмо от 19 ноября 1867 г., в котором извещал о своем назначении, о высочайшем полномочии, ему дарованном, вести со всеми соседними ханами переговоры, объявлять войну и заключать мир. Писал также о движении нашего отряда за Сыр-Дарью для наказания разбойников, грабивших наши караваны. По-видимому, письмо это было понято как заискивание со стороны генерала фон Кауфмана, и хивинцы сразу приняли высокомерный тон.

Начать с того, что двадцатилетний хан, занятый соколиной охотой, даже не ответил сам, а поручил это своим приближенным. Ответ получен был только в феврале 1868 г. и превзошел всякую меру. Хивинский кош-беги, например, писал так: «Каждый государь владеет своей землей и народом, издавна ему подвластным, и войско его не должно переходить границы, нарушая этим мир. Однако же, выражение ваше, что обе стороны Сыр-Дарьи принадлежат вашему управлению, похоже на нарушение прежних договоров, так как южная сторона Сыр-Дарьи принадлежит нам… Если на южной стороне СырДарьи разбойники будут беспокоить караваны, то усмирение их мы берем на себя, а если будут нападать по ту сторону Сыр-Дарьи, то это уже ваша забота». Наведенные в министерстве иностранных дел справки указали, однако же, что никаких договоров с Хивою о границах не существует, и что хотя хивинцы возбуждали вопрос о границах во время пребывания у них посланника нашего Н.П. Игнатьева, но он отклонил от себя решение этого вопроса, сославшись на невозможность точного определения пограничной черты между государствами, окраины которых населены только кочевниками.

Между тем именно наши казалинские киргизы и кочуют зимой по Куван и Яны-Дарьям до озер Акчи-Куль, а на лето оставляют там игинчей — хлебопашцев. Для прикрытия этих киргизов с зимы 1867 года мы стали высылать из Казалы и Перовека отряды к Иркабаю и высылали вплоть до покорения Хивы, т. е. до 1873 г. Внезапная перемена тона бухарского эмира, а затем начавшиеся военные действия против него, а главное, воздержание Хивы от предложенного ему эмиром союза против России — все это обусловливало нашу снисходительность по отношению к Хиве. Разгром бухарских полчищ и занятие нами Самарканда не только не произвели на Хиву должного впечатления, но она как будто даже еще выше подняла голову, считая себя, и справедливо, единственной мусульманской державой, которая до сих пор еще не была бита русскими.

Да и вообще чужая беда здесь никому не служит предостережением. Вера ли это в предопределение или в численное превосходство мусульман в Средней Азии, но только постоянным явлением надобно считать разрозненные и дерзкие попытки потягаться с нами самых мелких даже, полунезависимых владетелей: проучили мы Коканд — тотчас ввязывается Бухара; разгромили Бухару — тотчас являются на сцену шахрисябзские беки, за ними подымают оружие против нас даже какие-то ничтожности, вроде кштутского и магианского беков. Все, недовольные самаркандским миром, стекаются в Хиву; простые разбойники, как Исет Кутебаров, все партизаны, прикрывавшие до сих пор свои разбои знаменем бухарского эмира, каковы Сыддык, Назар и т. п., наконец, все изменники, каковы корнет Атамкул с братьями, — все это бежало в Хиву, где нашел себе надежный приют и взбунтовавшийся сын бухарского эмира Катты-Тюря.

В конце 1868 г. к г. Алисону, английскому послу в Тегеране, явились два депутата от туркмен рода Теке и Джемшиди с просьбой о принятии их под покровительство Англии, ввиду угрожающего положения России и постоянного движения русских вперед. Посол уклонился от прямого ответа, но это не помешало ему уверить депутатов, что русские не посмеют идти за Аму-Дарью; он же посоветовал туркменам составить союз из всех народов левого берега, начиная с Хивы, для чего прежде всего советовал склонить на свою сторону сильный род Ирзари, считающий у себя до 50 000 кибиток.

В это время и Шир-Али-Хан, эмир афганский, успел уже одолеть своих родственников, из коих двое — Искандер-Ахмет-Хан, гератский принц, и Абдурахман-Хан — спаслись в наши пределы. По советам англичан, эмир задумал образовать в Средней Азии обширный союз мусульманских владетелей против России. Сведения о деятельной переписке бухарского эмира с Кашгаром, Кокандом, Хивой и Афганистаном стекались к нам со всех сторон; однако же союз этот не состоялся, но зато сильно подбодрил Хиву.

С весны 1869 г. началась и активная роль этого ханства по отношению к России. В это время вводилось у киргизов Оренбургского ведомства новое положение, зловредно перетолкованное султанами и муллами, а потому возбудившее против себя общее неудовольствие киргизов. Положение совершенно устраняло султанов от власти: киргизам предоставлялось выбирать себе правителей, кого хотят. Муллы назначались до этого уфимским муфием, а теперь и они выбирались народом, утверждались же гражданским начальством. Многие султаны прежде не смели и показываться в степь без казачьего конвоя, до того были ненавидимы своими подвластными за взятки и несправедливость. Начались беспорядки в Тургайской и Уральской областях. Самые дикие из этих киргизов были адаевцы, ни во что не ставившие и своего султана-правителя, несмотря на конвой из 150 казаков, который ему придавался для охраны и почета. Они управлялись теперь двумя «дистаночными», по назначению оренбургского начальства. В 1869 г. оба они были вызваны в Уральск, и тут им разъясняли основания нового положения. К концу года они возвратились вместе с новым приставом подполковником Рукиным (перед тем он служил комендантом форта Перовский). Пошли толки и слухи о небывалых намерениях русского правительства, например: «Вот вас перепишут, да и засадят, где застали; строй тут село или город, а кочевать, переходить в другой уезде не смей; потом переменят веру, а потом в солдаты…» К тому же дистаночные Маяев и Калбин были врагами, и когда Маяев объявил в своей дистанции, что новое положение распространяется и на адаевцев, то Калбин тотчас же объявил противное. Тут еще и внушения уфимских указных, т. е. назначенных указами нашим же правительством мулл, а затем и подстрекательство хивинских сборщиков податей, явившихся за сборами с наших киргиз, — и началась кровавая расправа.

Прокламации хана и его министров наводнили степи. Сами так называемые народные деятели, как волостные управители и помощники уездных начальников, действовали весьма уклончиво. Да и чего можно было ожидать от таких, например, как Исет Кутебаров, вчерашний барантач и разбойник, а сегодня помощник иргизского уездного начальника! Правда, что и уездный-то начальник был Вогак… В самую горячую и тревожную пору он уехал в Оренбург и оттуда пишет себе предписания своему помощнику, будто и в самом деле это в порядке вещей!

Хивинские зякетчи, прибыв на границу, требуют к себе Исета, — едет с каким-то Ниазом. Спрашивают: «На чьей вы стороне?» — Отвечает: «На обеих». Интересно, как бы ответил его начальник Вогак, кинувший уезд накануне восстания?

В одной из перехваченных прокламаций, скрепленных печатью хивинского хана, говорилось о том, что границею ханства был сначала Урал, потом Эмба и что движение русских за Эмбу есть прямое нарушение договоров, а потому-де «отделяйтесь от неверных и разите их мечом ислама, а я посылаю вам войска».

Беспорядки в оренбургских степях косвенным образом отражались и на Туркестанском округе, отрезая почтовое сообщение с остальной Россией. В апреле 1869 г. бунтари захватили приказчика Бурнашева с двумя товарищами и с выме-ненными им у киргизов 1000 баранами. В мае шайка дикарей напала, в 75 в. от Уральского укрепления, на 14 человек мастеровых, ехавших в Ташкент. Из них убито 6 и взято в плен 8; последние, впрочем, были впоследствии возвращены Исетом в Уральское.

Несколько почтовых станций орско-казалинского тракта были сожжены, лошади угнаны, а казаки, охранявшие станции, сданы в Хиву. На Пуканских горах, на половине пути из Казалы в Бухару, также были ограблены наши купцы: Кекин, Быковские и трое других.

В Оренбурге решено было построить на р. Уиле укрепление, чтобы пересечь путь киргизам барантачам. Для постройки двинут был из Илецкого города к уроч. Казбек отряд из 2 сот. уральских казаков и 1 роты губернского батальона, при 2 орудиях; громадный обоз с материалами для будущих казарм и инструментами значительно стеснял движение. Отряд, под начальством подполк. барона Штемпеля, выступил в поход 6 мая 1869 г., а к 20-му числу едва дошел к озеру Джиты-Кулю. Здесь на отряд напали до 15 000 киргизов, захвативших 13 подвод; обоз стал вагенбургом. С наветра, от озера Джамансая, киргизы пустили пал. Обычное в таких случаях средство, то есть пустить пал позади себя и перейти на выгоревшее место, так как неприятельский пал, дойдя до голого места, остановится, — употребить было нельзя по недостатку времени для перехода вагенбурга. Поэтому казаки выкосили траву впереди вагенбурга со всех сторон, а телеги покрыли мокрою кошмой. 23-го числа киргизы двинулись на штурм вагенбурга; завязался рукопашный бой и киргизы были отбиты. Позже полк, графу Борху поручено было захватить одного из главарей бунта Амантая. С 70 казаками гр. Борх сделал в 2 дня 200 верст и ночью врасплох напал на аул Амантая и захватил бунтаря.

Не имея пока возможности круто поступать с Хивою, генерал фон Кауфман попытался вразумить ее путем дипломатических сношений. Писал он хану два раза: 12 августа и 20 сентября 1869 г. Указывал на горькую участь, постигшую Кокан и Бухару, благодаря подобному же поведению их, но все было тщетно. Хан даже не отвечал на эти письма. Нарочный, возивший первое письмо из Перовска, весьма толковый киргиз, предназначавшийся в волостные старшины, султан Давлет Бушаев, прибыл в Хиву на 14-й день и был встречен народом радостными криками: «Ильчи, ильчи» (посол). Очевидно, что прекращение караванного движения тяжело ложилось на народ. Но в разговорах с министрами хана Бушаев не стеснялся высказывать свое мнение и, например, на вопрос куш-беги:[39] «Что думают русские о Сыддыке?» — отвечал, что у нас его считают своим проводником: куда бы он ни явился, всюду привлекает за собою русских, которые и забирают города, порученные защите Сыддыка; так, кокандцы обязаны ему потерей всех городов, отнятых у них Черняевым и Романовским, бухарцы поплатились уже Самаркандом, «а теперь он у вас», — заключил Бушаев. За это у нашего гонца было отобрано оружие и к сакле его приставлен караул. Так просидел он 3 месяца.

Между тем волнения в оренбургских степях все разрастались. Из-под Уральского и Эмбенского укреплений были угнаны все пасшиеся казенные и казачьи лошади. Слухи о движении хивинских войск становились все настойчивее. В виду всего этого войска Казалинского и Перовского уездов были подчинены, ради единства действий, особо назначенному штаб-офицеру и, наконец, из Казалинска и Джизака высланы были два рекогносцировочных отряда: первый к Яны-Дарье, а второй к Буканским горам. Первый имел назначением загородить собою сыр-дарьинские форты от Сыддыка, собиравшего партию на Дау-Каре, а второй грозил его тылу, в случае выступления к Сыр-Дарье, и сверх того должен был произвести маршрутную съемку путей в Хиву из Джизака, уже помеченного как починный пункт, и наконец произвести разграничение с Бухарою. Отряд этот из двух надежных уральских сотен и съемочною партией, под начальством майора Бергбома, выступил 25 октября из Джизака, а воротился 22 ноября, сделав в холодное время (морозы доходили до -14 °R) без кибиток на ночлегах, с одними кошмами, до 800 верст. Помощник начальника этого отряда, ротм. Терентьев, составил подробную этнографическую карту междуречья и путей в Хиву.

Проведав о движении этих отрядов, хивинский хан тотчас же остановил все приготовления Сыддыка и хотел было отпустить нашего гонца, но тут подоспела киргизская депутация, во главе которой стояли наши беглые Азбергень и Канали, с богатыми подарками для молодого хана, страстного охотника: 50 соколов, 100 иноходцев, 100 верблюдов и 50 белых войлоков. Киргизы просили его не сдаваться на требования русских, чтобы такою уступчивостью не уронить своего достоинства и не повредить делу киргизов. «Мы воевали с русскими по твоему ханскому приказу и за то лишились своих земель и народа, которым управляли; у нас остались одни головы». Хан было и послушался, даже принял против нашего гонца крутые меры, так как двое джигитов последнего бежали тайно из-под караула. Уже к Бушаеву часовым поставлен был палач, а это признак близкой расправы! Но тут получилось известие о высадке кавказских войск в Красноводске… Страшный часовой был снят, и Бушаева вслед за тем отпустили.

Занятие Красноводского залива было решено, в видах оказания содействия в случае нужды, Туркестанскому военному округу. Совершилось это в конце 1869 года, небольшим отрядом полковника Генерального штаба Столетова, которому предписано было, впрочем, отнюдь не вовлекаться в военные действия и даже при самых неблагоприятных обстоятельствах, до последней крайности, избегать враждебных столкновений с соседями, а заняться главным образом исследованиями края и в особенности путей в Хиву.

Отряд Столетова состоял из 5 рот и 1 ¹/₂ сотни, команды саперов и 16 орудий (из них 8 горных). Недостаток пресной воды заставил перейти из Красноводска на 150 в. вперед к Балханским горам, а прйстань перенести в Михайловский залив, в 40 верстах от новой стоянки. Тут на берегу устроено укрепл. Михайловское, да на половине пути отряда к Балханам в 20 верстах еще укрепление на уроч. Мулла-Кари.

Таким образом, вместо одного укрепления выросло четыре, и потому отряд был усилен 3 ротами и 1 сотней.

Высадка Столетова произвела в Хиве весьма сильное впечатление. Степные вестовщики-хабарчи обыкновенно преувеличивают и прикрашивают цветами фантазии полученное откуда-нибудь известие и летят сообщать новость в ближайшую кочевку, рассчитывая на щедрое угощение, пропорциональное важности вести. Немудрено, что в Хиве скромный красноводский отряд вырос до готовой экспедиции, пожалующей не сегодня-завтра в гости. «Кто такой Столет? Неужели ему 100 лет? Бековичем пахнет!» Переполох вышел огромный. Первым делом решено завалить колодцы, так как кочевники уже ушли на зимовки — киргизы к Хиве, а туркмены к Атреку, и вот по дороге к Кизыл-Су, т. е. к Красной Воде, посланы конные партии с собаками, предназначенными изгадить своими трупами глубокие колодцы, зарывать которые было или трудно, или жаль. Только колодезь Сагжа пощажен на время, но к нему приставлен конный пикет, чтобы испортить его только при появлении русских. В самой Хиве выстроили новую цитадель, в виде огромной башни с 20 пушками. Главный проток Аму-Дарьи, Талдык, загражден плотиною и разведен по арыкам, чтобы русские пароходы не могли пробраться вверх. Близ мыса Урге на Аральском море выстроена новая крепость Джан-Кала; другое укрепление начали строить на урочище Кара-Тамак. Бежавшие сюда оренбургские киргизы освобождены от податей, но зато обязались выставить по одному джигиту с каждых двух кибиток. Для под держания бодрости духа своих будущих ополчений хан воспользовался приездом какого-то турецкого эфенди и выдал его за турецкого посла, предлагающего союз и помощь Турции. На самом деле это был действительно агент турецкого правительства, но прислан был только с просьбой освободить персидских рабов, чтобы расположить Персию, которая будто бы потому и не помогает ни бухарцам, ни хивинцам, что их подданные беспрерывно вторгаются в ее пределы, забирают пленных и продают их в рабство.

В это же время прибыл в Хиву и бухарский посол с известием о покорении эмиром Гиссара и жестокой расправе с жителями: «Семь дней резали мужчин и три дня детей в люльках».

Эмир писал, что он заключил мир с русскими, но что это только хитрость, и что он никогда не забудет главной заповеди Корана: «Уничтожай неверных», а потому тотчас примется за дело, как только придет время!

Получив официальное уведомление о красноводской высадке, персидский шах написал собственноручно записку тогдашнему послу нашему, д. с. с. Бегеру, от 4 декабря, и просил исходатайствовать у государя удостоверение, что укрепление Красноводска имеет целью только развитие торговли с Туркестаном, как ему объявлено, и что русские не будут вмешиваться в дела туркмен, кочующих по берегам Гургеня и Атрека, а также не будут строить никаких укреплений ни по берегам этих рек, ни в устьях их. Бегер телеграфировал об этой просьбе нашему министру иностранных дел и получил в ответ, что «императорское правительство признает владычество Персии до Атрека и, следовательно, не имеет в виду никаких укреплений в этой местности».

Ответ этот был сообщен шаху 13 декабря и произвел такое благоприятное впечатление, что шах, на третий же день, разрешил нашим купеческим пароходам входить в Мургаб и Энзели, наравне с парусными судами, чего наши дипломаты тщетно добивались несколько десятков лет.

Чтобы дать понять хивинскому хану, что занятие Красноводска предпринято в связи с общими нашими мероприятиями для умиротворения Средней Азии, генерал фон Кауфман написал 18 января 1870 г. новое письмо хану, уже в более суровых выражениях, причем напомнил, что «я трижды вам писал, но ни на одно письмо не получил от вас ответа; вы даже позволили себе, вопреки всякому праву, задерживать последних посланных моих… Подобный образ действий не может быть более терпим. Одно из двух: или мы будем друзьями, или мы будем врагами, — другой середины нет между соседями». Далее хану советовалось отвечать согласием на предъявленные прежде требования, ибо «всякому терпению есть конец, и если я не получу удовлетворительного ответа, то возьму его».

Через месяц возвратился наконец Бушаев и привез два письма: одно от диван-беги (вроде минист. иностр. дел), другое от куш-беги. Оба они только отписывались, а пленных наших соглашались отпустить лишь в том случае, если русским войскам запрещено будет переходить границы и если киргизам будет уплачено за расчебаренное у них имущество. 25 марта Кауфман снова написал письмо уже диван-беги, высказывая удивление по поводу уклонения хана от непосредственных сношений. Снова было повторено, что где кочуют наши подданные киргизы, там и земля наша, — значит, по Яны-Дарье до озера Акчи-Куль. Буканские же горы и весь путь от Красных Песков (Кизил-Кум) до моста Иркибая на Яны-Дарье отошел к нам по мирному договору с Бухарой, и потому никто, кроме нас, не должен собирать здесь зякет с купеческих караванов. Затем в пятый раз повторялось требование освободить всех увезенных в Хиву русских подданных, прекратить покровительство нашим мятежникам и предоставить нашим купцам, на началах взаимности, те же права, какими пользуются хивинские в России.

14 апреля получен был от куш-беги ответ на письмо от 18 января по поводу занятия Красноводска. «С основания мира, — писал хивинец, — и до сих пор, не было еще такого примера, чтобы один государь, для спокойствия другого и для благоденствия чужих подданных, устраивал на границе крепость и посылал свои войска… Наш государь желает, чтобы: Белый Царь, по примеру предков, не увлекался обширностью своей империи, Богом ему врученной, и не искал чужих земель: это не в обычае великих государей. Если же, надеясь на силу своих войск, он захочет идти на нас войною, то пред Создателем неба и земли, пред великим Судиею всех земных судей, — все равны: и сильный, и слабый. Кому захочет, тому и даст Он победу… Ничто не может совершиться против воли и предопределения Всевышнего».

Видя из тона письма, что обаяние Красноводского отряда уже ослабело и что наша настойчивость и угрозы, без поддержки их вооруженною рукою, ничего не стоят в глазах хивинцев, генерал Кауфман представил военному министру свои соображения относительно совместных действий против Хивы со стороны Туркестана и Кавказа, чтобы решительным ударом низвести Хиву с того пьедестала, на котором она стоит, кичась своею недоступностью и нашими прежними неудачными попытками вразумить ее. Эти соображения удостоились высочайшего одобрения. Тем временем весною этого года Столетов произвел рекогносцировку Балханских гор в 150 верстах от места высадки и выбрал здесь, у небольшого источника пресной воды Таш-Арват-Кала, место для отряда, куца и перевел его. Но войска не могли здесь развести огородов, все надо было привозить с Кавказа, и все это иногда сильно запаздывало, по непостоянству и капризности сообщений морем.

К зиме открылась цинга… Множество казачьих лошадей пришли в негодность. Хивинские караваны не идут… Надежды, возлагавшиеся на Красноводск, не сбылись.

Всех туркмен считалось до 225 т. кибиток, или более миллиона душ. В пределах Персии, между Атреком и Гургенем, жили постоянно только земледельцы (называемые чомра), а кочевники — чарва к северу от Атрека. Это и были ближайшие соседи Красноводского отряда.

20 октября утром текинцы напали на укреп. Михайловское, где стояла всего одна рота. Нападение было отбито с потерей 3 чел. убитыми и 4 ранеными.

Столетов, собиравшийся идти на Атрек, решился сначала наказать текинцев и двинулся к Кизил-Арвату с 3 ротами, 2 сотнями и 3 орудиями (700 чел., 300 лош., 670 верблюдов) 30 ноября. В 10 дней сделал 200 верст, дошел до Кизил-Арвата, не нашел там ни единого человека и вернулся ни с чем.

Для рекогносцировки пути от Таш-Арват-Кала до Сары-Камыша, т. е. до границы Хивы, послан был шт. ротмистр Скобелев с 3 казаками и 3 туркменами. Он прошел до кол. Узунь-Кую, более 400 в., и произвел маршрутную съемку в оба пути.

Это смелое предприятие не нашло подражателей, и последующие рекогносцировки производились огромными отрядами, стоившими громадных денег, истребившими массу верблюдов, разорившими туркмен, посеявшими страшную вражду к нам этих дикарей и погубившими поход на Хиву кавказцев.

2 февраля 1870 г. Мангышлакское приставство было присоединено к Кавказскому наместничеству, а в начале марта пристав подполковник Рукин по поручению уральского губернатора отправился с двумя офицерами и 40 казаками вводить ненавистное киргизам положение у адаевцев, известных своею необузданностью и дикостью, а кстати и разорить на Устюрте аул известного разбойника Мынбая Аджибаева.

Отряд этот был окружен киргизами 25 марта в ста верстах от форта Александровского. Рукин вступил в переговоры, принял приглашение перейти с офицерами в толпу почетных киргизов для чаепития, затем, по просьбе вероломных дикарей, приказал казакам сложить оружие в кучу, а то киргизы боятся, как бы чего не вышло… Казаки, видя своего начальника и офицеров как бы в плену, отказались исполнить такое глупое приказание, так как отлично знали, с кем имеют дело, и держали ухо востро. Рукин пригрозил им расстрелянием за неповиновение в военное время… Скрепя сердце, казаки послушались и сложили оружие, а киргизы покрыли его кошмами… Немного спустя они, по условному знаку, навалились сверх кошем, чтобы казаки не могли вытащить из-под них ружей, в то же время налетела засада и частью перебила, частью забрала в плен казаков. Рукин, поздно осознав свою преступную глупость, застрелился… В миниатюре здесь повторена была от а до z вся трагедия Бековича Черкасского. Ничего не читают, ничего не знают эти господа!

Вслед за тем киргизы напали 3 апреля на Александровский форт, разграбили армянский базар, сожгли Николаевскую станицу и прибрежные маяки; 6-го штурмовали форт, 8-го заняли сады у форта. Весьма возможно, что без содействия с Кавказа названный форт, с его 14 орудиями, был бы взят. Присланный с Кавказа отряд, под начальством полковника графа Кутайсова, прибыл на пароходе 9-го числа; он состоял из одного стрелкового батальона, 2-х стрелковых рот, 2-х линейных, 6 сотен и 4 орудий. Киргизам не давали уже ни отдыха, ни срока, и к концу апреля месяца 5000 кибиток покорились и приняли новое положение.

Все-таки взятого с Рукиным хорунжего Ливкина и пятерых казаков киргизы продали хивинскому хану, который и взял их в лакеи. Эсаул Логинов остался у киргизов, а Маяев был изрублен…

Из Оренбурга и Гурьева тотчас двинуты были подкрепления к степным отрядам, а на Эмбу прибыл и сам Крыжановский.

Гурьевский отряд, поступивший, за болезнью прежнего начальника, капит. 1-го ранга Тверитинова, под команду под-полк. Ген. штаба Саранчова, напал 18 июня у озера Масше на адаевцев, вероломно напавших на Рукина, и отбил у них до 3 тыс. голов скота. Адаевцы изъявили покорность и представили Саранчову есаула Логинова, двух казаков и 4-х поселенцев из-под форта Александровского. 7 июля Саранчов двинулся к морю на джеменеевцев, которые бросили на берегу детей, верблюдов и вьючных лошадей, а сами спаслись на острова. Лошади завязли в иле. Очутившись без всяких припасов, киргизы сдались, выдали пленных и все награбленное на армянских базарах под ф. Александровском.

Из других отрядов заслуживает упоминания еще отряд подп. Байкова. Оставив тяжести на р. Чегане, Байков с ротой стрелков и 2 сотнями казаков выступил 28 июня к Чинку. В 23 дня, без дневок, прошел до 500 верст с большими лишениями по безводности песков Асмантай-Матай и Сам, расчебарил кочевников, отбил множество скота, который, впрочем, частью погиб, частью был брошен, и наконец воротился на р. Чеган. 21 июля он перешел к оз. Чушка-куль с первым эшелоном и послал назад 130 верблюдов, под прикрытием 6 казаков и 14 донских артиллеристов с гладкоствольными пистолетами. 25 числа на эту команду напали киргизы у мыса Чиграя (выступ Чинка). Казаки уложили верблюдов в каре и связали им ноги. Один донец Волошенков поскакал на Чеган за помощью. Киргизы были в кольчугах и лезли пешими… Лаучи передались неприятелю… Видя, что пистолетные пули наши не берут, казаки стали вырывать пики из рук киргизов и этим оборонялись… Трое наших было убито, а 15 ранено… Тут подоспела помощь с р. Чегана и киргизы ускакали. Байкову, вместо нагоняя, подчинили еще часть отряда генерала Бизянова, которого отозвали в Оренбург, за то, что он не дошел до уроч. Мын-Су-Алмаз и отклонился к Сагызу, открыв Эмбу… Байкову предписано употреблять оружие только по указанию начальника уезда. Но Байков двинулся на р. Сагыз и, несмотря на уверения уездного начальника, что там сидят мирные, расчебарил их. Его отозвали, предали суду и сослали на поселение…

Чиграйские герои заслуживают внесения в летопись истории: уральских казаков было 3 — Любимов, Соколов и Халимов за переводчика; донских 14: фейерверкер Коржов, и казаки — Волошенков, Карташев, Богомазов, Киреев, Ерофеев, Чеботарев, Кружилин, Кашлыков, Пономарев, Куликов, Сафронов, Моисеев и Косоножкин; фамилии 3-х оренбургских казаков неизвестны.

Все оставшиеся в живых награждены знаками отличия военного ордена. Волошенков сверх того произведен в урядники, а Коржов в хорунжие.

Расправа с Хивой назначена была в 1871 г. средствами Туркестанского округа; Кавказский же и Оренбургский должны были выслать отряды — первый на Уст-Урт, второй в Барсуки, чтобы сдержать кочевников от вмешательства, а с нашей стороны из киргизов организовались партизанские партии, которым предстояло не допускать хивинцев в наши пределы. Но вследствие разрыва с Кульджею Хива отошла на второй план, хотя с нею и велись еще переговоры, но через бухарского эмира, так как Кауфман не хотел более ронять своего достоинства, систематически игнорируемый ханом.

В мае 1871 года полусотня оренбургских казаков, под командой есаула Агапова, была послана из отряда полк. Саранчева конвоировать отрядную кухню, шедшую обыкновенно впереди для заблаговременного приготовления обеда. В песках Агапов наткнулся на партию киргизов, сопровождавших отбитый ими табун лошадей. Бросив кухню на волю Божию, Агапов ударил с казаками на барантачей, отбил табун и преследовал киргиз до 60 верст; но в пылу успеха не заметил, что далеко обогнал свою команду и занесся с тремя казаками в самую гущу врагов. Увидав наконец что он окружен неприятелем, Агапов, сам-четверт, спешился и открыл огонь… Киргизы отхлынули, и наши удальцы отсиделись: вскоре прискакали остальные казаки на своих изморенных лошадях и выручили своего командира.

Преувеличенное уважение дикарей к винтовке в этом случае спасло Агапова. Иначе относятся киргизы к сабле: 21 апреля 1870 г. начальник мангышлакского отряда возвращался к освобожденному им Александровскому форту с 57 всадниками Дагестанского конно-иррегулярного полка; в 12 верстах от форта на них напала толпа адаевцев; черкесы ударили в шашки и пробились, но потеряли 24 человека.

В Красноводске в этом году произошла перемена: сильное развитие болезненности побудило главнокомандующего Кавказскою армиею командировать туда нач. штаба генерала Свистунова, который нашел, согласно, впрочем, и мнению самого Столетова, что на зиму отряд непременно надо будет вывести с Балханских гор. Предположений же своих о будущих действиях Столетов сообщить Свистунову не пожелал, пока ему не объявят категорически, будет ли вскорости предпринят поход на Хиву со стороны Красноводска. Сам Столетов настаивал, что поход не следует откладывать позже осени этого, т. е. 1871 года, уверяя, что справится с Хивой с отрядом в 1100 чел., 300 коней и 6 горных орудий, но что очищая Балханы, мы утратим возможность добывать верблюдов от кочующих в соседстве туркмен. Поход из Красноводска значительного отряда Столетов считал дорогим и трудным предприятием и потому полагал, что главная роль в расправе с Хивой должна быть предоставлена туркестанским войскам, а кавказские могут сделать с успехом только одну диверсию.

Неудачный ли выбор места под укрепление, выказанная ли Столетовым самонадеянность, неимение ли им вполне разработанного плана военных действий, о чем можно было судить по нежеланию его сообщить такой план начальству, или, наконец, какие-либо особенности его характера и привычек, — неизвестно, что именно повлияло и что именно доложил Свистунов главнокомандующему, — но только Столетов был сменен и на его место назначен подполковник Генер. штаба Маркозов.

Прежде чем очистить позицию у Балхан, ему приказано было воспользоваться выдвинутым положением отряда и произвести рекогносцировку пути к хивинской границе, а затем перейти на юг, к р. Атреку.

Отняв силою верблюдов у туркмен, Маркозов двинулся в сентябре к хивинским пределам на Саракамыш и через месяц дошел до колодца Декча, где начинался уже Хивинский оазис. Хивинский хан только что перед тем охотился в окрестностях названного колодца, когда наши войска подходили к Саракамышу. Можно представить, как он был перепуган и как он скакал в Хиву, сея по дорог тревогу! Наскоро стали собирать ополчение и наконец двинули к Декча конный сброд. Сброд этот, конечно, не застал уже русских, которые воротились к Бал ханам. Хивинцы же уверяли, что они «прогнали неверных».

Обратный путь потребовал также месяца времени. Сняв посты на Балханах, Маркозов выступил на Атрек к Чекишляру и прибыл сюда 24 ноября.

Одновременно с движением Маркозова двинулся и со стороны Туркестана отряд генерала Головачева от Джизака, чрез Буканские горы. И так оба отряда дошли до границы Хивы, и это сильно всполошило ханских приспешников. Прежняя уверенность в своей недосягаемости, как видно, поколебалась. На совещаниях у хана почти все его главари признали, что если только русским удастся пройти пустыни, охраняющие Хиву, то уж нечего и думать о каком бы то ни было сопротивлении, тем более что ополчения своего Хива долго держать в сборе не может по недостатку хлеба. Решено было отправить к русским послов, которые бы могли высмотреть что нужно, протянуть время и поторговаться, нельзя ли отделаться подешевле. Все-таки к Кауфману посылать не хотели: смиренный и несколько зависимый тон азиатского посла, чувствующего себя в руках того, к кому послан, как будто уже не шел к ним после массы невежливостей, которые они себе позволили по отношению к Кауфману.

Послов снарядили к наместнику Кавказа и к оренбургскому генерал-губернатору. Был же такой случай, что против одного соседнего генерал-губернатора азиатские дипломаты просили помощи у другого, может быть, рассчитывая на их соперничество и, понятно, меряя по своей мерке: здесь не редкость встретить беков, отлагавшихся от своих повелителей. На этот раз хивинцы жаловались Кавказу и Оренбургу на Кауфмана, высказывали те же притязания на левый берег Сыр-Дарьи и грозили, что пленных не выдадут, пока вопрос о границах не будет улажен путем нового договора. Какую еще грамоту вез Баба-Назар-Аталык и к высочайшему двору, осталось неизвестно, так как посол был задержан в Оренбурге по распоряжению министерства иностранных дел. Другой посол, Магомет-Амин, также был задержан в Темир-Хан-Шуре. Обоим объявлено, что их не допустят ни к высочайшему двору, ни к наместнику, не примут от них никаких доводов, ни писем, пока пленные не будут освобождены и пока не будет послано такое же посольство и к Кауфману.

Видят хивинцы, что русские власти сговорились и крепко стоят друг за друга, но все-таки уступить не хотят и к Кауфману на поклон не идут… Послали посольство в Ост-Индию…

Ответ нового вице-короля заключался в совете смириться перед Россией, исполнить все ее требования, да и впредь не подавать ей никаких поводов к неудовольствию. Совет этот Хива слышала еще в 1840 г. от Аббота и Шекспира. Англичане хорошо понимают, что доведенная до крайности Россия наконец рано или поздно раздавит Хиву и, без сомнения, станет твердой ногою на Аму-Дарье, а это отнюдь не может быть желательно для Англии.

Упрямство хивинцев точно возрастало по мере препятствий, встречавшихся их послам. Пленных они решили возвратить только в крайнем случае, когда беда будет у них на носу. Обоих послов поэтому мы выпроводили обратно, а начальникам наших отрядов в Закаспийском крае предписано, во время предположенных осенних рекогносцировок (1872), не принимать посланцев для переговоров, пока пленные не будут выданы. Очевидно, что рекогносцировки замышлялись нешуточные, если полагали, что Хива начнет разговаривать…

Это действительно была так называемая усиленная рекогносцировка, которая в случае удачи обращается в штурм, решительную атаку, а при неудаче остается скромною разведкою…

Подготовляться к ней красноводский и чекишлярский отряды стали еще в июне 1872 г., когда еще не было известно, чем кончатся переговоры с Хивою. Маркозова торопили, чтобы он был готов возможно скорее и чтобы по первому приказу мог нанести Хиве решительный удар в том пункте и в тот момент, которые будут указаны главнокомандующим. При этом погибель Хивы считалась кавказским начальством лишь вопросом времени. В предписании Маркозову от 1 июля 1872 г. начальник штаба генерал Духовской писал, например, чтобы он не забирался далеко, а только хорошенько бы поколотил хивинцев и загнал бы их куда-нибудь, но сам бы внутрь ограды города Хивы отнюдь не входил и города бы не штурмовал, пока ему не пришлют из Тифлиса на то разрешения! А то действительно, какая же это будет в самом деле рекогносцировка? В умиление можно придти от такого удивительного предписания… Стой у стены города и жди разрешения штурмовать его из Тифлиса! Раньше месяца никак его не получишь…

Маркозов начал рекогносцировку в конце июля, отняв, по-прежнему, силою верблюдов у кочевников… Всего тронулось из Красноводска и Чекишляра 12 рот и 2 сотни и 10 орудий. Колонны должны были сойтись у кол. Топиатан. Первым выступил из Красноводска эшелон майора Мадчавариани из 4-х рот и 4-х орудий, 27 июля, захватывая по дороге всех верблюдов. Все-таки их набрали так мало, что пришлось гонять их взад и вперед для перевозки вьюков на передовой колодезь. При таком способе эшелон полк. Клугена из 3-х рот и 4-х горных орудий при 100 верблюдах прошел расстояние между колодцами Карыз и Кош-Агверлы в 10 ¹/₂ верст, только в 8 дней!

Оставив Клугена за старшого в Красноводске, Маркозов поехал морем в Чекишляр и первым делом выслал две роты добывать верблюдов у колодцев Таган-Клыч, Чухуруку и Бугдайли. Одна рота должна была занять эти колодцы, а другая шла в облаву, загонять сюда чарву с верблюдами от Хивинского залива.

Маркозов распорядился при этом, как несмышленый младенец: провианта дал на 6 дней, а воды велел взять в манерки!

Жара доходила до 50°. Рота, шедшая на колодцы с юга, почти поголовно легла… Люди в отчаянии пили собственную мочу! Нашлось несколько человек более выносливых, которые дошли до Гемюш-Тепе и принесли полумертвым товарищам воду… Другая рота, шедшая с севера, также почти вся легла, но кто-то случайно нашел колодезь. Рота спаслась и потом еще захватила 200 верблюдов. Вот и вся добыча этой злополучной экспедиции, которая поэтому и не состоялась. Осенью ее решено возобновить.

Для исследования путей, ведущих в Хиву со стороны р. Атрека, решено было осенью 1872 года перевезти на судах часть Красноводского отряда в укр. Чекишляр, устроенное в конце 1871 года, откуда отряд должен был двинуться правым берегом Атрека в направлении текинских земель, исследовать пути, ведущие оттуда на север, мимо Асхабада, к Хиве и затем возвратиться через Кизил-Арват.

23 августа отряд из 3-х рот 80-го пехот. Кабардинского полка был посажен на суда и 25-го высадился в Чекишляре. Тут оказалось, что от надежды на большой сбор верблюдов следовало отказаться. Персияне распустили слух, что за Атреком, на их стороне, туркмены могут быть совершенно покойны, так как русские идти туда не смеют, и что если туркмены вздумают перейти к русским, то на их земли будут передвинуты курды и гокланы, а р. Гургень будет отведена к югу. К этому еще присоединилось и то обстоятельство, что незадолго до прибытия отряда в Хиву ушел за хлебом караван с 5000 верблюдов от Серебряного бугра (Гемюш-Тепе). Это дало возможность туркменам поместиться без стеснения между Гургенем и Атреком со всем остальным скотом и, сверх того, давало хивинцам возможность захватить тот караван, в случае если бы туркмены согласились служить нам своими перевозочными средствами.

Как бы то ни было, но попытки войти с заатрекскими туркменами в добровольные соглашения относительно доставки верблюдов остались безуспешными. Тогда полк. Маркозов решился действовать силою и к 10 сентября успел захватить на левой, то есть на персидской стороне Атрека до 200 верблюдов. Такое нарушение нами же самими назначенной границы вызвало, конечно, должный ответ со стороны туркмен: каждую ночь к нашей цепи подкрадывались партии заатрекской чарвы, и только крайняя бдительность часовых спасала отряд от хищничества и убийств. Зато у наших туркмен чарва успела отбарантовать до 1000 голов овец.

Тогда Маркозов обратился, чрез посредство начальника Астрабадской морской станции, к нашему консулу с просьбою предложить местным персидским властям принять меры к восстановлению порядка за Атреком, угрожая, в противном случае, перейти Атрек и самолично расправиться с разбойниками…

Невозможность добыть нужное количество верблюдов заставила изменить первоначальный план и двинуть отряд уже не от Чикишляра, а от Красноводска. В начале сентября выдвинут был из этого укрепления отряд из 4-х рот (2 дагестанские и 2 ширванские) и 4 горных орудий к колодцу Топиатану, на пути перекочевок туркмен, с целью добывать от них верблюдов. 13 сентября, отправив одну роту кабардинцев в Красноводск, Маркозов с двумя другими (5-я линейная и 2-я стрелковая), выступил из Чикишляра к колодцу Тотатане, куда должен был идти и отряд полковника Клугена из Красноводска. К 30 сентября весь отряд был сосредоточен у Тотатана, кроме 3-х рот, бывших еще в пути. Здесь Маркозов получил окончательное приказание главнокомандующего: «В Хиву не ходить», — значит, предстояло осмотреть дорогу, свернуть к текинцам — и домой. Как только первые эшелоны отряда выступили в дальнейший поход, как на оставшийся пока на мест эшелон майора Козловского (3 роты и 2 полев. орудия) налетела 7 октября конная партия человек в 500, которая отбила 146 верблюдов, без особенной для себя потери. На другой день нападение произведено было и на главный отряд, перешедший к кол. Джамала и состоявший из 9-ти рот и 12-ти горных орудий (две роты дагестанцев, две роты кабардинцев и 5 рот ширванцев).

В 2 часа пополудни партия текинцев, ободренная вчерашним успехом, сделала попытку отнять своих верблюдов. Туркмен было до 250 чел., предводимых Софи-Ханом. Отряд стал в ружье, а казаки (32 челов. при 3 офицерах) понеслись навстречу туркменам, которые между тем успели уже порубить 2 пастухов и погнать верблюдов. Казаки завязали перестрелку, а как только подоспела пехота, — бросились в шашки. Часть туркмен спешилась и, засев в кустарнике, покрывавшем почти сплошь бугристые пески окрестностей Джамала, открыла огонь по нашей пехоте; остальные сцепились с казаками. Стрельба, однако же, скоро прекратилась, потому что пехота наша, добежав до неприятеля, стала действовать штыками. Верблюды были отбиты, а неприятель обратился в бегство, оставив на месте до 23 тел и потеряв 10 чел. пленными, которые показали, что 15 тел туркмены успели увезти и что у них, сверх того, более 30 чел. ранено. Весь урон неприятеля доходит, таким образом, до 78 чел. Мы потеряли убитыми: 1 казака и 2 верблюдовожатых; ранеными: 1 офицера (хорунжего Теорова), 1 рядового и 1 верблюдовожатого. Лошадей убито 2, ранена 1.

В Джемалы 9-го числа прибыл и эшелон Козловского. Здесь построено укрепление, в котором оставлена 7-я рота Кабардинского полка, слабые и 2 орудия — одно полевое и одно горное. С остальным отрядом из 11 рот (2 Кабардинские, 2 Дагестанские и 7 Ширванских), 35 казаков и 12 орудий, из коих одно полевое, Маркозов двинулся дальше, взяв с собою только 40-дневный запас продовольствия. Караван отряда состоял из 1400 верблюдов, добытых у кол. Тотатана. Целью движения была рекогносцировка пути через колодцы Игды и Орта-Кую, а если возможно, то и переход через безводную степь между последним колодцем и Хивою. Понятное дело, что такое движение не могло бы никак обойтись без драки, но, принимая во внимание, что отряд в 11 рот и 12 орудий совершенно достаточен для самых серьезных и решительных действий, можно было не опасаться за его участь, а даже желать ему работы, так как это рассекло бы только гордиев узел наших старинных счетов с Хивою.

Наместник Кавказа, получив эти сведения, решился снять с Маркозова запрещение относительно действий против Хивы, которую разрешалось даже и взять, и послал это разрешение с экстренным курьером, предупредив в то же время, что если бы отряд вернулся и не достигнув никаких решительных результатов, то это ему отнюдь не поставится в вину, так как главная цель его движения состоит лишь в рекогносцировке. Обстоятельства, однако же, сложились так, что еще до прибытия курьера к отряду Маркозов должен был отказаться от предприятия. Вид отряда, имевшего мало сходства с военною силою (по выражению самого Маркозова в рапорте от 30 октября 1872 г.), измученные верблюды, падавшие десятками на каждом переходе, предприимчивость отрекомендовавшихся уже текинцев — все это поколебало самоуверенность Маркозова, и он стал подумывать об отступлении чуть не с первого шага вперед. Дело стало только за тем, чтобы найти для этого самый приличный предлог и не уронить себя перед начальством, а также пред текинцами и Хивою. Надобно сознаться, что согласить эти два требования было нелегко: предупредить нарекания со стороны русских благовидными доводами и в то же время уверить туркмен и хивинцев, что на Хиву идти и не думал…

Благовидные доводы заключались в следующем: 1) в Игды разделяются дороги — одна в Хиву на Орта-Кую, а другая к текинцам; поэтому, продолжая путь на Орта-Кую, мы бы ясно показали, что цель наших действий есть Хива, и тогда обязаны бы были во что бы то ни стало дойти до нее, а не то мы бы окончательно уронили себя в глазах всей степи. 2) Верблюды наши, дошедшие до страшного изнурения, хотя и могли еще дотянуть нас до Хивы, «но затруднили бы до чрезвычайности наше обратное движение». 3) Многочисленная хивинская и текинская конница плоха только перед наступающим противником, и значит, при нашем отступлении сделалась бы нахальной, а потому отряду пришлось бы на каждом шагу отражать нападения, а это тем затруднительнее, что 4) «отряд наш, при движении по страшным здешним пескам, вовсе не похож на военную силу» и представляет собою караван в 1400 верблюдов, растягивающийся на 12 и 14 верст, под прикрытием 1200 штыков. Даже текинцы, прислав просить о возвращении их пленных, оправдывались тем, что они приняли наши войска за персидские! 5) При таком положении дел оставалось одно — «идти вперед и занять Хиву, что было и легко, и удобно», но положительное приказание главнокомандующего Кавказскою армиею, — «в Хиву не ходить», исключало такой способ действий.

Итак, из всех этих доводов видно, что Маркозов за дальнейшее движение вперед и за успех не боялся, боялся только отступления, и потому запрещение ходить в Хиву было весьма кстати. Но если он думал, что верблюды затруднят обратное движение, то кто ему мешал переменить их в Хиве, занять которую ему казалось так легко и удобно? Если бы после разгрома Хивы он все еще боялся бы отступать под ударами неприятельской конницы, то кто мешал ему оставаться в Хиве до прибытия помощи из Казалинска? Если уже где, то конечно в Азии старинный афоризм — «Война кормит войну» — практикуется самым аккуратным образом, и потому прокормить 11 рот не представило бы особых затруднений. Верблюдов он уже привык брать не иначе, как силой; таким же дешевым манером можно брать и хлеб, и ячмень, и все прочее.

Таковы благовидные доводы. Посмотрим теперь, какими средствами Маркозов думал уверить хивинцев, что о них он и не думал.

По прибытии в Игды в отряд явились текинские посланцы с просьбою возвратить им пленных и с извинениями. Пленные все равно были в тягость отряду, и потому их отпустили с большою охотою, но при этом выговорено было условие, что не позже 3 суток текинцы доставят 300 хороших верблюдов, а если не доставят, то будут наказаны. Расчет был ясный: туркмены, получив своих пленных вперед, конечно, верблюдов не доставят, и наш отряд свернет тогда с хивинской дороги, будто для наказания туркмен за обман… «Верблюдов, как и следовало ожидать, текинцы не доставили», сказано в рапорте; поэтому 19 октября, на рассвете, отряд повернул в Кизил-Арват, куда и прибыл 25-го, захватив по дороге несколько сот баранов. Оставив тяжести в Кизил-Арвате, отряд, вечером того же числа, налегке, двинулся вдоль по текинской линии.

Укрепления Кодш-Зау, Кизил-Чешме, Дженги и Бами оказались покинутыми. В Бами, отстоящем от Кизил-Арвата на 50 верст, отряд пришел 26-го числа и здесь отдохнул несколько часов, а затем, оставив тут одну роту, двинулся к Беурме на ночь, где застал еще несколько жителей, но не мог окружить за темнотою их аул и потому ограничился 5–6 гранатами, пущенными в ответ на несколько ружейных выстрелов. Утром оказалось, что все жители бежали в горы; посланная за ними погоня воротилась ни с чем, и потому отряд потянулся обратно в Бами, предав огню оставленные кибитки. Всего в Беурме и Бами сожжено 12 000 кибиток и захвачено 80 голов рогатого скота. Если считать каждую кибитку только в 40 р., то на одном этом туркмены потеряли до 500 000 р. Конечно, с их точки зрения Маркозов действовал в высшей степени несправедливо, ибо, во-первых, отнял у них силою верблюдов; потом, когда им не удалось отбить свой скот и смельчаки попали в плен, — он отпускает их с условием обмена на верблюдов и затем казнит встречного и поперечного за неисполнение в срок этого условия.

С нашей точки зрения, все это дурная политика, отзывающаяся больше Хивою, чем Россиею… Правда и то, что род Теке до сих пор славился своими военными качествами и не знал неудач, а потому разгром этого рода должен произвести известное впечатление на всех туркмен. Помиримся хоть на этом.

Сделав свое дело, отряд возвратился 29-го числа в Кизил-Арват. На другой день из укрепления выступил батальон фон Клугена с 900 верблюдами, для снятия укрепления в Джамале и подъема всех тяжестей. В Кизил-Арвате осталось 6 рот, с провиантом на 1 ¹/₂ месяца и со 150 еле живыми верблюдами. Предполагалось еще обозреть один из ближайших проходов в Кюрендаге и затем по р. Сумбору (приток Атрека) и Атреку идти в Чекишляр, куда войска и вернулись 18 декабря. Из 1600 верблюдов дошло только 635, а к весне осталось только 500 голов. Опыт этого похода указал, что рота в 120 штыков для поднятия 2-месячного довольствия, лагеря, запасных патронов, кухни, аптеки и 7-дневного запаса воды требует не менее 100–105 верблюдов; каждое орудие нуждается в 10 верблюдах, а каждый всадник — в 4-х, не считая еще воды для лошади. Оказалось также, что кавказские офицеры, как, например, Маркозов, понятия не имели о степных походах и делали над людьми опыты. Казалось бы, чего проще: не знаешь сам — спроси у знающего. Профессором в этом деле был, конечно, Оренбург, высылавший более ста лет отряды в степи. Опыт громадный, сослуживший службу оренбуржцам в хивинском походе 1873 г. Так вот самолюбие не позволяет просить совета у какого-то Оренбурга! Наконец, если главная цель бестолковых движений Маркозова по горячим пескам состояла в изучении дорог, то выгоднее было бы поручить это дело штабс-ротмистру Скобелеву, который бы опять сам-сём, прошел бы все эти дороги, сделал бы съемку и стоил бы казне по крайней мере в 1000 раз дешевле…

Эта усиленная рекогносцировка казалась не только хивинцам, но и самим англичанам решительным нападением на Хиву. Во время этого похода в иностранных, а в особенности в английских газетах упорно и долго держался слух, будто Хива уже взята, но это не произвело на англичан никакого впечатления: они отнеслись к этому известию совершенно равнодушно, — ясно, что к такому исходу они уже успели привыкнуть и считали его только вопросом времени.

Итак, Хива снова уцелела и снова вздохнула свободно, а возвращение кавказского отряда после рекогносцировки принято было хивинцами да и их соседями, за отступление после неудачи…

Таким образом, благодаря стихиям и пустыням держалось разбойничье гнездо ничтожного во всех отношениях народца. Возделывая плодоносный бассейн низовьев Аму-Дарьи руками пленных персиян, ежегодно доставляемых на рынки туркменами, хивинцы, со своим трехсоттысячным населением, представляли какую-то странную аномалию, рядом с такою могучею державою, как Россия, а ничего с ними поделать было до сей поры невозможно.

Обеспечив свой левый фланг и тыл занятием Кульджи и мирными отношениями с Кашгаром, Туркестан мог наконец поднять перчатку, давно брошенную нам Хивою.

На Кавказе твердо стояли на том, что с Хивой могут управиться одни кавказцы; других округов тревожить не стоит, и в крайнем случае можно предоставить Оренбургу и Туркестану выставить небольшие отряды в виде угрозы.

Несомненно однако же, что больное место обеих рекогносцировок Маркозова — верблюды, околевавшие как будто из патриотизма, — заставило серьезно обдумать эту задачу и отказаться от единоборства Кавказа с Хивою.

Император Александр и повелел двинуть на Хиву войска трех сопредельных округов: Туркестанского, Оренбургского и Кавказского, с таким расчетом, чтобы они могли подойти к Хивинскому оазису по возможности одновременно.

Так как неудача постигла только один красноводский отряд Маркозова и так как виноватые всю вину свалили на солнце, которое палило не по весеннему положению, и на небо, которое не копило туч и не давало дождя, то вопрос о выборе дороги являлся, по-видимому, второстепенным, но если тут вся сила в воде, при обилии которой и жару одолеть возможно, то удачный выбор дороги приобретает уже первостепенное значение.

За два года, т. е. 1871-й и 1872-й, кавказские войска исходили 3600 верст, причем были наследованы следующие пути:

Из Красноводска: 1) на Сарыкамыш по Устюрту, со многими крутыми подъемами и спусками. Безводные переходы есть в 87 верст между Куб-Себшеном и Узун-Кую, и в 116 верст между Узун-Кую и Дахли. Кормов мало; в 1871 г. был слух, будто Узун-Кую засыпан, а проверен не был более года. 2) На Сарыкамыш по узбою удобен и не хуже, чем из Чекишляра по узбою же; безводные переходы 90 верст в самом начале у Красноводска, где вода вредная; кормов довольно.

Из Чекишляра: 3) по узбою — путь ровный, к северу встречаются песчаные бугры, затрудняющие движение; кормов довольно; безводно 96 верст. 4) По Атреку и Сумбару затруднителен, ибо идет довольно долго по гористой местности, берега рек глинистые; в дождливую погоду верблюды скользят и падают. Безводно 100 верст от Динара до Игды, где к тому же бугристые пески. Все эти пути, кроме Сарыкамышского, сходятся к колодцу Игды.

Далее от Игды путь вовсе не был исследован, а имелись только расспросные сведения. Итак, для всех путей дожди составляли благодать, а только для Атрекского — погибель. Но все эти пути добровольно никто бы не выбрал, ибо все они весьма трудны в разных отношениях. Лучший все-таки Сарыкамышский, по которому Маркозов доходил в 1871 г. до колодца Дехча и напугал хана.

Есть еще порядочный путь от залива Киндерли, мимо солончака Барса-Кильмас, на Кунград, который и предлагал Маркозову кавказский штаб, но он забраковал его на том основании, что его совсем не знает, но последствия показали, что он и выбранный им самим путь по узбою на Игды тоже не знал, а между тем по рекомендованному штабом пути благополучно прошел отряд Ломакина, хотя также не знал его или не изучал ранее, не ходил по нему. Этот путь был и самый короткий: от Порсу-буруна на заливе до города Кунграда всего 525 верст.

От Красноводска через Сарыкамыш до города Куня-Ургенча около 570 верст.

От Чекишляра оба пути через колодезь Игды до Измукшира до 750 верст.

Но кроме песков, безводных пустынь и жары путь к Хиве преграждали еще ворохи бумаги, летевшие к нам из Англии. Еще в начале 1869 года английское правительство требовало согласия нашего на установление нейтральной зоны или пояса, через который ни мы, ни англичане не должны переходить. Таким поясом должен был служить Афганистан. Когда мы согласились на это, англичане тотчас потребовали новых уступок и заговорили уже не о поясе, не о буфере, предохраняющем от столкновения, — таких буферов нет, — они стали торговаться о сфере влияния, назначая себе чертою реку Аму-Дарью! Мы и на это согласились… Тогда они потребовали, чтобы мы не присоединяли к своим владениям Хиву, — и это обещал им Горчаков. Переговоры вел граф Шувалов. Наши дипломаты, по-видимому, уповали на наших боевых генералов, которые всегда сумеют доказать, что военные обстоятельства не позволяют в точности исполнить обещанное.

Когда англичане наконец успокоились, торжествуя свою будто бы победу, наши войска были уже на пути в Хиву.

Затруднительность добывания верблюдов навела Маркозова на мысль собрать их, для предстоявшей в 1873 г. весенней экспедиции против Хивы, на Мангышлаке и оттуда пригнать в Красноводск или же расположить весь отряд кордоном в маленьких укреплениях по Атреку, с целью не пропускать на правый, т. е. на наш берег ни одной кочевки иначе, как за предоставление в нашу пользу известного процента верблюдов. Невозможность держаться долго со скотом за Атреком заставляет иомудов переходить на нашу территорию и, конечно, они рады будут пожертвовать частью скота, чтобы спасти остальную от голодухи. Главнокомандующий Кавказской армией приказал избрать первый способ, и начальнику Мангышлакского отряда предписано было купить или нанять от 4 до 5 тысяч верблюдов. Тогда же (в начале ноября 1872 г.) приказано было приступить к сушке сухарей в 4-месячной пропорции на весь отряд, который предположено усилить к половине февраля шестью ротами пехоты из Баку и двумя сотнями кавалерии, которую намеревались высадить в Александровский форт и оттуда двинуть к Сарыкамышу. Предвидя, однако же, возможность неудачи у Маркозова по сбору верблюдов, кавказское начальство решилось усилить Мангышлакский отряд, который и двинуть по пути к Хиве… Красноводский отряд теперь отступал на второй план.

Во исполнение этого Маркозову предписано было выступить в поход лишь в таких силах, которые окажется возможным вполне обеспечить имеющимися уже перевозочными средствами… По вопросу же об усилении и снаряжении Мангышлакского отряда приняты были следующие меры:

1) Две терские сотни из Дагестана перевести в Красноводск, чтобы не двигать туда назначенных уже из Мангышлака в конвой к верблюдам.

2) Две другие терские же сотни перевести из Дагестана в Мангышлак.

3) Туда же отправить 8 рот от Апшеронского и Самурского полков и 4 орудия.

4) Перевезти в Александровский форт продовольствие на 1500 человек и на 600 лошадей, в двухмесячной пропорции.

Ближайшею целью Мангышлакского отряда было на первый раз только — водворение спокойствия на Мангышлаке, а в случае нужды, — и содействие Оренбургскому и Красноводскому отрядам.

Понятно и без объяснений, что такие распоряжения должны были вызвать в чинах Красноводского отряда не весьма веселые чувства. Несколько лет лишений… Из года в год повторявшиеся степные рекогносцировки, стоившие настоящего похода… честолюбивые мечты, готовые разлететься из-за каких-то туркмен, не дающих своих верблюдов…

Надобно было ожидать, что Маркозов употребит все средства, чтобы выступить со всем отрядом. Вопрос стоял только за тем, какие выберет он средства.

Есть для этого две мерки: «Все средства хороши, если они ведут к цели», другими словами, цель оправдывает средства, — это говорит Маккиавелли. «На войне все средства хороши… кроме дурных», — говорит Наполеон. Который из двух афоризмов более подходит к образу мыслей полковника Маркозова? Этот вопрос недолго томил следивших за ходом событий.

«С первых чисел января в окрестностях нашего бивака в Чекишляре стали появляться из-за Атрека партии вооруженных туркмен с намерением отогнать у нас верблюдов… а также с целью перехватывать людей, высылаемых за хворостом, травою и проч.». Так начинает свой рапорт Маркозов от 19 февраля 1873 г. Зная уже крайность, испытываемую чекишлярцами в верблюдах, зная, что этих животных за Атреком непочатый край, читатель легко может догадаться, что при некоторой неразборчивости в средствах наш отряд, вероятно, двинется за Атрек наказать неугомонных туркмен и кстати попользоваться их верблюдами! Нужды нет, что мы только накануне сами проповедовали о святости границ, о законах международного права и прочем, никак до сих пор не укладывавшемся в голове хивинца и туркмена; нужды нет, что мы сами назначили р. Атрек предельною чертою наших помыслов и наших предприятий к стороне Персии… Вся задача сводилась к тому, чтобы представить начальству уважительные причины и придать своим действиям благовидный смысл «вынужденных злою необходимостью…» Весьма кстати для этого приспели старшины некоторых преданных нам туркменских родов, с просьбой о защите против атабаев и иомудов — племени Дьячи, отгоняющих у них скот, перерезывающих верблюдам ножные мышцы и проч., в отмщение за преданность русским. Маркозов тотчас выслал сильный патруль вдоль правого, т. е. нашего, берега Атрека из семи рот Ширванского полка, под начальством майора Мадчавариани. Отряд выступил 31 января и на протяжении 150 верст должен был отбивать набеги мелких партий, посягавших на отрядных верблюдов. Для поддержки патруля высланы были из Чекишляра еще 2 сотни казаков. Мадчавариани устроил укрепление против переправы Баят-ходжи и выслал казачьи разъезды вдоль берега.

Очевидно, что Маркозов решился испытать свое второе, не одобренное начальством средство: стать на пути перекочевок у главной переправы и взимать за пропуск натурою.[40]

Один из разъездов, в 15 человек, заметив 10 февраля вооруженную партию, погнался за нею, но туркмены успели переправиться через Атрек и дали с того берега несколько залпов, ранив у нас одного казака Кизляро-Гребенского полка. В то же время получено было известие о сборе за Атреком большой конной партии. Майор Мадчавариани, «не сомневаясь в злом умысле туркмен, признал, и совершенно рационально, за лучшее не ожидать нападения неприятеля». Совершенно рационально майор решил перейти персидскую границу, предоставляя уже самому начальству изворачиваться перед персидскими властями, как оно там знает!

Обе сотни казаков, поддержанные 120 штыками, начали переправу. Так как эта переправа совершилась поодиночке и стрелять было запрещено во избежание несчастий, то туркмены не замедлили этим воспользоваться, считая себя почему-то вправе защищать персидскую границу!

Один из первых переправившихся за Атрек, казак Лабазан Бактемиров, немедленно получил урок международного права в виде шестнадцати сабельных ударов! Затем туркмены стали отступать, увлекая за собою, конечно, и наш отряд. Преследование продолжалось до самого вечера, причем «неприятель» потерял несколько человек и лошадей убитыми и ранеными. Трофеями этого дня были 430 верблюдов, отхваченных по дороге, и закованный в цепи персиянин. К рассвету отряд переправился обратно.

Маркозов решил отдать захваченных верблюдов в пользу наших туркмен из числа наиболее пострадавших от набегов. Это, конечно, могло доказать не только туркменам, но и персиянам, что при движении за Атрек имелось в виду вовсе не «добывание» верблюдов, а единственно наказание враждебных нам туркмен! Отбитый персиянин был препровожден к начальнику астрабадской морской станции, для возвращения персидскому правительству. Это, конечно, должно было расположить персов к снисходительности и показать им, чего стоят их «подданные» туркмены, торгующие персиянами! Так как шайки барантачей продолжали тревожить наших туркмен и даже имели дерзость показыватья около Чекишляра и так как подобное положение дел, «совершенно несовместное с достоинством нашего государства», не могло быть, по мнению полковника Маркозова, терпимо долее, то он и донес помощнику главнокомандующего Кавказскою армиею, что де «я не могу ограничиться уроком, данным майором Мадчавариа-ни разбойничающим туркменам, и в скором времени предполагаю перейти Атрек для строгого наказания разбойников».

Полковник, как видит читатель, только уведомляет свое начальство о намерении перейти чужую границу, а не спрашивает на то разрешения. Можно подумать, что это разрешение уже было дано ранее… Из записки главнокомандующего Кавказскою армиею от 27 августа 1873 г., поданной императору Александру И, о причинах возвращения Красноводского отряда, видно, что в случае крайности это действительно было разрешено Маркозову 29 декабря его высочеством, перед отъездом его в Петербург, но в середине февраля из Петербурга пришла телеграмма, чтобы переходить Атрек избегали. Поэтому начальник кавказского штаба писал Маркозову, что переход через Атрек создал бы нам такие затруднения и неприятности, что лучше уж заплатить лишних 100 тысяч за верблюдов.

Прежде чем донесение от 19 февраля могло дойти по назначению, Маркозов уже выступил из Чекишляра. Ближайшим поводом к этому решительному шагу послужило следующее обстоятельство: 20 февраля, около 9 часов утра, часовой, стоявший у ружей, заметил двух конных туркмен у могилы Хаджибаят. Тотчас послан был разъезд из 6 казаков и 2 джигитов туркмен. Завидев разъезд, маячившие у могилы стали потихоньку отходить. Казаки наддали, увлеклись и наткнулись на засаду в сто человек, притаившихся в балке, верстах в двух от лагеря… Роли, конечно, переменились, и казаки стали утекать. За ними увязались до 30 самых доброконных туркмен. Лошадь одного казака (Фомы Марханова) стала приставать, и он получил за это три раны пиками в спину и руку. Товарищи его придержали лошадей и начали отстреливаться. Пикет, стоявший на горе, заметив опасное положение своих, дал выстрел и произвел тревогу в лагере, откуда немедленно двинулись три роты при 2-х горных орудиях. Партия немедленно ускакала по направлению к переправе Чатыли.

Ночью, с 20-го на 21-е число, та же партия снова подкралась к лагерю, но была открыта часовыми, которые и встретили ее огнем. Картечный выстрел довершил начатое цепью, и неприятель скрылся. Утром, однако же, разъезд открыл остатки партии; целый день туркмены вертелись около лагеря. Находившиеся при отряде джигиты высказали предположение, что цель всех этих тревог заключается вовсе не в желании отбить верблюдов, а в том, чтобы отвлечь наше внимание и дать время кочующим за Атреком переправиться со скотом у верховьев этой реки и перебраться в степь незамеченными через Кюрендагское ущелье.

Туркмены не попались на удочку, и надежда набрать верблюдов на переправе оказалась напрасною. Уверенность многих в пригодности и успешности этой меры была такова, что оренбуржцам и туркестанцам пророчили прогулку «впустую», разве только затем, чтобы принять из рук кавказцев забранные города и трофеи…

Что оставалось делать? Туркмены не идут к нам с верблюдами, а верблюды нужны, как Бог знает что, — без них нельзя идти в поход. Февраль на исходе, оренбуржцы и туркестанцы уже выступили… «Грустная необходимость заставила, наконец, меня положить предел дерзким набегам заатрекских туркмен», — начинает свой рапорт от 11 марта полковник Маркозов, для объяснения и оправдания своих действий. 27 февраля были двинуты из Чекишляра 2 колонны: одна из 5 Кабардинских рот, 3 Самурских и 2 ¹/₂ Дагестанских, с 60 казаками, при 1 полевом и 2 горных орудиях, под начальством самого Маркозова, направились к переправе Беюн-баши; другая из 3 Ширванских рот, взвода дагестанцев и 40 казаков, при двух горных орудиях, под командою полковника Араблинского направилась к переправе Гудрю-Оллум. Майору Мадчавариани также приказано было перейти Атрек с шестью ротами, одной сотней и двумя орудиями, оставив в Баят-Хаджи роту шир-ванцев. 28 февраля на рассвете все три колонны одновременно перешли Атрек. Туркмены отстреливались и отступали; отделившийся от главной колонны отряд майора Козловского (5 рот, 40 казаков и 2 горных орудия) перешел вслед за туркменами и р. Гюргень… Таким образом, русские внесли оружие в бесспорные пределы Персии.

Сами персияне отнеслись к этому, впрочем, довольно безразлично: когда Козловский на обратном пути вздумал перейти Гюргень не вброд, а по мосту в персидской крепости Ак-Кала, парламентер наш встречен был весьма дружелюбно, и комендант даже выразил свое удовольствие по поводу заданной туркменам гонки! Если бы этот комендант, по примеру нашего полковника Маркозова, счел такое положение дел (т. е. набеги русских на персидскую территорию) не совместным с достоинством государства и вздумал бы поддержать честь персидского имени, то «грустная необходимость» заставила бы его встретить майора Козловского не так дружелюбно.

К 6 марта все войска воротились из набега на правый берег Атрека, сделав в течение шести дней 279 верст. У нас урона не было[41]. Результатом набега было, конечно, восстановление достоинства государства, о чем так заботился полковник Маркозов, и кроме того к отряду пристали как-то 2200 верблюдов… Этого все-таки было весьма мало, ибо с прежними составило только 2800 штук. Маркозов обратился тогда к бакинскому губернатору с просьбой доставить морем с Кавказа 2000 верблюдов, 500 ослов и 200 арб. Понятное дело, что если бы и можно было устроить все по желанию Маркозова, то времени потребовалось бы, конечно, немало, и Красноводский отряд выступил бы разве к осени, когда его содействие было бы уже не нужно. Наивная просьба оставлена, конечно, без последствий.

В Чекишляр командирован был помощник нач. штаба Кавказского округа, полковник Золотарев, которому поручено снарядить экспедицию только в таком случае, когда «вполне надежных перевозочных средств» окажется достаточным не менее, как на 10–12 рот пехоты, с соответствующим количеством кавалерии и артиллерии. Можно было подумать, что в распорядительность самого Маркозова уже не верили и прислали другого офицера, а может быть, опасались, что Маркозов, чего доброго, рискнет на поход даже и с ненадежными верблюдами или с недостаточным числом их…

Золотарев должен был отправить немедленно все оставшиеся от экспедиции войска на Мангышлак в зал. Киндер-ли, туда же свезти и заготовленное для них продовольствие. Маркозову, смотря по силе способного к движению отряда, предоставить: или двинуться к Хиве, или остаться в Чекишляре, откуда и произвести только демонстрацию похода и ни в каком случае не далее 6-ти переходов. Даже и при возможности идти к Хиве, Чекишлярский отряд осуждался на самую невидную роль: достигнув пределов ханства, он должен был непременно выждать там дальнейших приказаний от генерала Кауфмана или от генерала Веревкина. Знал ли Маркозов заранее о командировке Золотарева, но он поспешил отправить верблюдов, не разбирая, который надежен, который нет…

Золотарев застал Маркозова только с остатками отряда: первые два эшелона выступили уже 19 и 21 марта, то есть дня за три до его приезда. Отряд состоял из 12 рот: 5 кабардинских, 2 дагестанских, 3 самурских и 2 ширванских; 16 орудий и 4 сотен Терского войска, из числа которых 2 сотни, из Красноводска, должны были присоединиться к отряду на кол. Дзоюруке. Отряд шел на Бугдайли, Дзоюрук, Топие-тан, Джамалу, Игды, Измыхшир и т. д. В Игды рассчитывали прибыть 22 апреля, а в Измыхшир 9 мая. Таким образом, в Киндерли пришлось отправить только одну сотню конно-иррегулярного полка, 2 орудия и 8 рот Ширванского полка, которых захватил Золотарев. Нигде, как в военном деле, не оправдывается так часто и так наглядно известное правило: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся»; нигде не утешает судьба так часто «последних» надеждою попасть в первые! Поставят кого-нибудь, за наказание, на самую невидную батарею, как Щеголева в Одессе во время бомбардирования ее англичанами в 1854 г., а неприятель, как нарочно, только о ней и заботится, точно хочет дать Георгия бедному, загнанному прапорщику! Недовольно начальство каким-нибудь неудавшимся майором, как Штемпель в Самарканде в 1868 г., засадит оно его комендантом в дрянное укрепление, а само пойдет далее пожинать лавры, — а смотришь, майор попал в осаду и отсиделся благополучно, его подчиненные молодцами отбили штурм, и беленький крест «по статуту» красуется на майорской груди!

Оставшиеся в Чекишляре ширванцы, конечно, отложили всякое попечение о славе и наградах, а между тем попали в Хиву, да еще через Мангышлак, тогда как двинувшиеся более прямой дорогой вовсе не дошли!

Причиной последующей неудачи движения Маркозова прежде всего следует считать именно то, что он пошел не по Атреку и Сумбару чрез Уила-Чешме и Кизыл-Арват, а степною дорогой, через колодцы Бугдайли, Айдин и т. д., ближе к Каспийскому морю. Боязнь опоздать заставила его выбрать более короткий путь, но это-то и погубило все дело: по пути на Кизыл-Арват и люди, и лошади, и верблюды шли бы с водой и кое-каким подножным кормом, а потому сохранили бы еще свои силы для тяжелых переходов к колодцам Орта-кую и Измыхширу, а по пути на Топие-тан они напрасно израсходовали эти силы заранее.

Да и выиграть можно было не Бог знает сколько верст: обе дороги сходятся у колодца Игды и далее идет уже одна на Орта-кую и т. д.

Верблюды были так слабы, что вьюки решено было ограничить 5–7 пудами (обычно — 16 пудов). Падеж заставлял несколько призадуматься, но, принимая во внимание, что съедаемое продовольствие освобождает ежедневно несколько десятков верблюдов и что рекогносцировка 1872 года была произведена почти с таким же по силе отрядом, а верблюдов было почти вдвое менее, можно было еще рассчитывать на успех.

Роты выступили в составе 120 штыков, оставшиеся от каждой роты 30–35 чел. слабых, сведены в 2 сборные роты. Вообще санитарное положение Чекишлярского и Красноводского отрядов было довольно удовлетворительно (больных 124 в Чекишляре и 40 в Красноводске), несмотря на неблагоприятные условия Чекишлярского укрепления, каково, например, неизбежность переносить на людях по колени в воде все тяжести при нагрузке и разгрузка судов…

Перейдем теперь к Мангышлаку.

Получив приказание заготовить для Красноводского отряда до 3000 верблюдов, начальник Мангышлакского приставства полковник Ломакин сообщил свои соображения о необходимости занять для этого уроч. Биш-Акты с достаточными силами. Урочище это лежит в 350 верстах от Александровского форта, в центре киргизских зимовок. Предполагалось, что стада кочевников обременены молодым приплодом и не в состоянии скоро двигаться, — значит, от нас не уйдут. Соображения свои Ломакин сообщил еще 9 декабря 1872 г. Полученное по телеграфу одобрение послужило поводом приступить «к необходимым для сего приготовлениям». Приготовления эти тянулись до 20 января, когда получено было по телеграфу уже категорическое приказание из окружного штаба. 21-го числа, в мороз от 7 до 10°, Ломакин выступил наконец для сбора верблюдов с отрядом из 2-х сотен казаков и 80 стрелков.

Так как времени оставалось уже мало, ибо верблюдов следовало доставить в Красноводск ровно через месяц, т. е. к 20 февраля, то от прежних «соображений» пришлось отказаться. На Биш-Акты Ломакин мог придти только в первых числах февраля; затем потребовалось бы не менее трех недель для сбора верблюдов из более отдаленных пунктов (напр., из Бузачи), столько же времени надобно для доставки верблюдов от Киндерли и Биш-Акты в Красноводск, куда, значит, они могли прибыть разве к концу марта, — то есть довольно поздно.

Вот как распорядился Ломакин: пройдя зимовки баимбетовцев и табушевцев, он остановился на кол. Тарталы, созвал сардарей и биев и объявил им приказание доставить сверх выставленных уже ими 500 верблюдов, еще 2500 штук. Одна казачья сотня тогда же была направлена на Бузачи с тамошними биями для оказания им, в случай надобности, содействия. Срок сбора верблюдов назначен 2-недельный, а срок доставки в Киндерли — не позже 7 февраля.

Все сардари и бии, по-видимому, приняли приказание с подобающим благоговением и готовностью немедленно его исполнить. Отделения Джиминеево, Баимбетово, Джарово и Табушево обязались выставить по 700 верблюдов, адаевцы — 200. Бии обещали собрать на всякий случай и больше, с тем, что излишек будет им возвращен. Табушевцы и баимбетовцы, на третий уже день, выставили по 800 верблюдов. Не то было на Бузачи.

27 января, пройдя Каратау, Ломакин стал на ночлег у кол. Катыкую. Здесь прискакал к нему один из посланных им, за две недели до этого, на Бузачи, бий Кабак Эрмамбетов[42] с известием, что заведующий бузачинским наибством киргиз Кафар Караджигитов явно перешел на сторону Хивы и взволновал народ. Ломакин Кабаку не поверил, так как Кафар прислал сначала 18, а потом еще несколько штук верблюдов…

По заявлению Ломакина, киргиз этот, со времени назначения его помощником мангышлакского наиба, отличался примерным усердием, был «правою рукою» пристава «во всех важных распоряжениях по краю, как при сборе контрибуции, податей, так и по разбору разных запутанных дел». Сделав этого киргиза своею правою рукою, русские пристава, естественным образом, придали ему огромное значение в глазах народа. Значение это усиливалось еще тем обстоятельством, что Кафар был родным братом тому бию Калбину, который служил при Рукине дистаночным, взбунтовал народ в 1870 году, бежал после неудачи в Хиву, исключен в числе шести главных виновных из амнистии и пользовался тогда в Хиве громкою репутациею. Назначенный в последнее время правителем Ургенча, Калбин, все время подбивавший брата к измене, успел, наконец, соблазнить его приманкою ханских милостей.

До 26-го числа все население было спокойно, никаких подозрений относительно Кафара не возникало. В ночь на это число «правая рука» зажгла призывные огни на священной горе Чапан-ата. Кафар получил из Хивы настоятельные требования от брата, от диван-беги и даже от самого хана, хлопотавших о возбуждении таких затруднений в пределах нашей территории, которые бы отвлекли наши силы от самой Хивы.

Совершенно по-христиански левая рука не знала, что творит правая, и потому нисколько не удивительно, что возмущение на Бузачи озадачило Ломакина, как «обстоятельство, которое, — по его словам, — менее всего можно было предвидеть и которое поразило всех нас своею неожиданностью».

Кафар объявил собравшемуся народу, что Ломакин под величайшим секретом сообщил ему о намерении своем собрать с народа не три только тысяча верблюдов, как потребовал на первый раз, а еще 9000, да столько же лошадей, да еще 6000 баранов, и наконец, 1000 джигитов из лучших семей, в передовой отряд при движении на Хиву, чтобы гибли в первую голову!

Чтобы придать еще более вероятия этой выдумке, Кафар приплел сюда еще одну тайну: Ломакин хочет взять с киргизов кун (штраф за пролитую кровь) за Рукина и за Маяева по 6000 баранов, а за простых казаков по 1000. В случае неисполнения этих требований кавказские войска пройдут с огнем и мечом все аулы…

Единственным средством избежать этой напасти было, конечно, переселение в Хиву, куца зовет сам хан, обещая Кафару г. Порсу, а каждому сардарю и бию по 1000 тиллей и по участку земли. Несогласие на призыв хана повлечет за собою полное разорение от высланных хивинцами партий. Прокламация хана, с его собственною печатью, была показана народу и не оставляла места никакому сомнению… Хан хлопотал, главное, о том, чтобы киргизы не давали верблюдов: «Русские без верблюдов все равно, что птица без крыльев», писал он.

Малочисленность русского отряда и разбросанность его (одна сотня на Бузачи, а другая с 80 стрелками на пути в Биш-Акты), казалось, еще более подзадоривали буйных адаевцев попытать еще раз счастья…

Множество кибиток поспешно снялось со стойбищ и потянулось к Устюрту. Посланные Кафаром вестники быстро разнесли принятое народом решение по всему Мангышлаку, а джигиты Ломакина почти все были задержаны. Некоторым, впрочем, удалось спастись от преследователей, и на другой день после Кабака прискакали еще несколько человек, подтвердивших полученное уже известие.

Чтобы не дать разгораться бунту и не попасть самому в затруднительное положение, Ломакин решился немедленно же отложить намерение собирать верблюдов на Биш-Актах и свернуть на Бузачи, где кочуют самые дикие, самые буйные отделения адаевцев. Надобно было отрезать Бузачи от остального Мангышлака и выручить дагестанскую сотню, очутившуюся в самом серьезном затруднении.

28 числа отряд выступил по новому пути и ночевал у кол. Куркрукты; 29-го, до света, двинулся далее к кол. Джангельды, причем вправо от колонны отправлен был взвод казаков с несколькими джигитами, наперерез караванам кочевников, спешивших к Устюрту. Хорунжему Кособрюхову приказано было отнюдь не употреблять оружия, а постараться подействовать на киргизов увещаниями. Вслед за Кособрюховым двинуты были, с половины дороги, и остальные взводы, которым и удалось действительно успокоить встреченные ими на ходу аулы. На привале у Джангельды получено было известие, что по берегу Кара-кичу пробирается к Устюрту множество аулов, стада которых покрывают почти весь берег этого залива. Воротившаяся с увещаний сотня немедленно послана была для новых увещаний. 3 взвода (до 70 человек) с сотником Сущевским-Ракузою пошли вперед; остальной взвод, прикрывая нарезное орудие, шел под начальством самого Ломакина следом. Сотник Ракуза настиг беглецов у могилы Туркмен (подле горы Кара-Тюбе); навстречу ему отделилось от 300 до 400 всадников, вооруженных дубинами, айбалтами-топорами, пиками, саблями, а некоторые и ружьями. Среди них развивался красный значек, сделанный из большого платка, привязанного к пике.

На всякий случай Ракуза развернул фронт, остановил сотню и стал поджидать толпу. Выехавший вперед переводчик Косум напрасно тратил свое красноречие, напрасно уверял, что все слухи ложны, что распущены они злонамеренными людьми, что лучше бы сделали киргизы, если бы воротились на места, а то на Устюрте морозы, скоту будет плохо…

В ответ на это раздались неистовые крики и несколько ружейных выстрелов. Сотня вынула из чехлов ружья и с гиком понеслась на толпу… В 25 шагах передняя шеренга сделала залп, на который киргизы отвечали также выстрелами, а затем, пустив в казаков дубинами и топорами, схватились врукопашную. Оставшиеся у казаков заряженные ружья и пистолеты были разряжены в упор. Схватка продолжалась недолго: заметив, что шашки не прорубают ваточных халатов, казаки выхватили кинжалы, чем и кончили бой. Киргизы бросились кто куда, казаки увязались были за ними, но были собраны по аппелю.

Окружающие высоты были усеяны зрителями, не принявшими никакого участия в бою. Разбитая партия, отбежав с версту, стала снова собираться. Тогда сотня, зарядив ружья, пошла на них рысью. Киргизы не думали дожидаться встречи и окончательно рассеялись.

Потеря сотни состояла из 16 легко раненых пиками людей (в том числе оба офицера) и трех лошадей. Киргизы оставили 22 тела. Отбито до ста коней и десятка два рогатого скота, которые и отправлены к отряду под присмотром джигитов. Подобранные пики и топоры были поломаны и зарыты в землю.

Сотня сделала в этот день до 60 верст, выдержала атаку и еще должна была пройти до 30 верст к ночлегу отряда.

К несчастию, киргизы не преследовали, а не то при наступившей темноте, в туманную и снежную ночь они могли бы сильно беспокоить усталых казаков.

На другой день получено было известие, что потеря киргизов простирается до 40 чел. убитыми и умершими от ран и до 100 ранеными. Пришла также весть и о другом весьма неприятном происшествии; в предшествовавшую ночь (с 28 на 29) у сотни подполковника Квинитадзе, посланной на Бузачи, отбиты были все ее лошади и верблюды, а сами казаки сидят в осаде…

Вот как было дело:

Отделившись от отряда 24 числа с кол. Тарталы, сотня направилась по колодцам Усак и Кахпахты к Мастеку, где ей назначено было ожидать привода верблюдов. Сотня состояла из 1 штаб-офицера (Квинитадзе), 2 обер-офиц., 3 урядников, 1 юнкера и 94 всадников. Продовольствия с собою имела на 20 дней. Лагерь ее состоял из 5 казенных кибиток. Тяжести везлись на 64 верблюдах. У людей на руках было по 120 патронов. С сотней шли два проводника и два сардаря с Бузачи: Эрмамбет Туров, управлявший джеменеевцами, и Аман-джул (в переводе «добрый путь»), управлявший джаровцами. С первого же ночлега сардари уехали в аулы распорядиться сбором верблюдов.

26-го вечером сотня пришла к Мастеку и на другой же день утром сюда прибыл помощник Эрмамбета Турова с 4 баранами в подарок от сардаря. Лошади сотни (казенные, из степных табунов киргизской породы) были отправлены на подножный корм, под присмотром 12 пеших казаков с урядником. Стреноженные, они паслись не далее 500 шагов от лагеря; 3 лошади, на всякий случай, были оседланы. Местность была совершенно открытая, и табун виден как на ладони. На ночь верблюды были положены около кибиток, к которым прибавилось еще 3, принадлежавшие 24 лаучам. Три поста по 4 человека охраняли лагерь. Табун был оставлен в поле. Квинитадзе расположился, как дома, нисколько не подозревая, что с киргизами, когда дело идет о каких-нибудь поборах или стеснительных для них мероприятиях, надо держать ухо востро!

Теперь Квинитадзе это знает: киргизы недолго оставляли его в неведении.

В полночь с 28 на 29 число к лагерю незаметно подобрались киргизы, условившиеся, как видно, заранее с лаучами.[43] Есть вероятность, что посты, как говорится, «проморгали» хищников. Хотя в рапорте Квинитадзе (от 1 февраля 1873 г.) и сказано, что часовые открыли огонь, но это как-то не вяжется со следующими затем словами: «Старший вахмистр Иосиф Егоров, который поверял в это время посты, разбудил как меня, так и спавших в кибитках всадников». Посты занимали круг в 150 шагов протяжения (по 50 шагов друг от друга); значит, поперечник был в 50 шагов, — едва можно поместить 8 кибиток и 64 верблюда; часовые, значит, стояли у самого уха… странно, что пальба не могла никого разбудить, и только благодаря бдительности старшего вахмистра вся сотня не попалась в руки неприятеля живьем!

Люди выскакивали кто в чем был, захватив каше попало оружие. Озадаченные неожиданностью, они дали было увести верблюдов, «но после строгого приказа», как выражается Квинитадзе, они, «не жалея себя, бросились вдогонку и, благодаря усиленному и не прекращаемому огню, верблюды были отбиты». Слыша выстрелы в табуне, Квинитадзе оставил в лагере один взвод, а с остальными подбежал на выручку, но наткнулся на огромную толпу, заступившую ему дорогу, и отступил к лагерю. Выстрелы и гиканье нападавших всполошили коней, которые, несмотря на стреноги, начали метаться из стороны в сторону, пока не нашли свободного выхода в степь. Все сто три строевых лошади достались дикарям. Лаучи, пользуясь суматохой, бежали, не успев увести своих верблюдов. Джигиты же Ирджан и Айтмагомет дрались наряду с казаками.

Лагерь приведен был в оборонительное положение завалами из мешков с овсом и мукою и связанными верблюдами, уложенными в каре.

Хищники отошли с версту и развели огни. До утра мерзли казаки за своими завалами, а с рассветом пустились осматривать окрестности. В сотне оказался только один раненый пикою казак. На месте схватки у кибиток замечено более двадцати кровяных луж и найден труп киргизки, приходившей за верблюдом. У табуна и на месте встречи сотни с толпою замечено еще до 40 кровяных луж; значит, киргизам нападение не прошло даром! Нападением руководили Ермамбет и племянник Кафара, Самалык.

Когда совсем рассвело, оказалось, что киргизы в числе 500 человек расположились вокруг сотни четырьмя группами. Квинитадзе объявил людям, что он намерен вести их в Киндерли на соединение с отрядом, а как у них сухарей не имеется, то ввиду невозможности готовить дорогою пищу вследствие вероятного преследования, им остается только наварить теперь побольше галушек из пшеничной муки.

Положение сотни было не из лучших: до форта или до ближайшей под держки было около 350 верст, мороз и туманы затрудняли движение, а кругом зоркий враг, готовый воспользоваться малейшей оплошностью!

Весь день 29-го числа происходила варка галушек и приготовления к тяжелому походу. 140 четвертей овса были ссыпаны в колодезь и сверху заметаны песком. Провизия, седла, сумки с вещами, бурки, казенные кибитки, спирт и котелки были навьючены на верблюдов, и 30-го числа в 9 часов утра сотня выступила восвояси. Туман был так непроницаем, что пришлось идти почти наугад, руководясь компасом. Скоро на сотню наткнулись два киргиза, которые и были задержаны. Они показали, будто вели на Мастек верблюдов, но узнали, что лошади у казаков отбиты, и, заключив по этому, что верблюды, значит, не нужны, бросили их в степи. К вечеру сотня пришла в Оторбай. Посланный на разведки об отряде Ломакина проводник, в сопровождении одного из захваченных киргизов, воротился ни с чем. 31-го, при дальнейшем движении на юг, замечены были какие-то конные фигуры; тотчас переодеты три казака в киргизское платье и посланы добывать языка. Через минуту они привели двух женщин, которые и сообщили, что русские прошли в Кочак, что они сами были в русском лагере, попав случайно в руки казаков. Сухари и овес, который показали при этом женщины, служили подтверждением их показаний. Тут кстати вернулся посланный вторично проводник Айтмагомет, сообщивший, что на кол. Аузурбае есть след отряда. Проводнику этому была вручена записка к Ломакину о всем случившемся с сотней и о том, что она идет к заливу Кочаку по дороге в ф. Александровский.

Между тем после стычки 29-го числа Ломакин ночевал на Аузурбае и до света 30-го двинулся к Мастеку; туман и его заставил прибегнуть к помощи компаса.

Нарочные, посланные с дороги к сотне Квинитадзе, не возвращались, — ясно, что они были перехвачены. Добравшись кое-как до Мастека, отряд не застал уже сотни и, сделав тут небольшой привал, двинулся к Кочаку, догадавшись о вероятном направлении туда же и спешенной киргизами сотни. Всю ночь и весь следующий день 31-го числа тянулся отряд по компасу, не имея о товарищах ни слуху ни духу.

Ломакин решился разослать во все стороны казачьи разъезды и джигитов поискать следов. Часу в одиннадцатом ночи разъезды вернулись с радостным известием, что сотня жива и здорова, и что наткнулся на них Айт Мамбет с запиской.

Неутомимого проводника снова погнали назад с приказанием сотне идти скорее к Кочаку. В полдень он доставил это приказание, а к полночи с 1 на 2 февраля сотня присоединилась к отряду, сделав в последний день более 40 верст! Бодрость духа и слепая надежда на «авось дойдем» на этот раз вывезли.

На другой день пешие казаки заседлали своими седлами лошадей, отбитых отрядом Ломакина в стычке 29-го числа, и затем весь отряд потянулся к форту, куда и прибыл 4 февраля, сделав в самый разгар зимы, при постоянных морозах от 10 до 15°, сопровождавшихся порывистым восточным ветром, с лишком 500 верст в 15 дней.

Больных в отряде не было[44] и ранеными считались только двое, остальные же не выходили из фронта.

Быстрым наступлением своим на Бузачи и решительным уроком, данным терцами, Ломакин пресек беспорядки в самом их начале. Разосланные во все концы бии успели вернуть большую часть откочевавших киргизов.

Кафар еще три раза пробовал зажигать огни на Чапан Ата, но к нему уже никто почти не являлся. Видя свое дело проигранным, Кафар бежал с семьею в Хиву.

Народ вообще отнесся к затее Кафара довольно равнодушно: тысячи безучастных зрителей смотрели на расправу терцев, не думая вовсе спешить на призывные клики: «Аламан, аламан»!

Кроме того, оставшиеся на зиму в заливе Кочак русские рыбаки не только были доставлены в форт киргизами, но даже рыболовные снасти их и лодки приняты киргизами на сбережение.

Бежали на Устюрт не бунтовщики, а просто бедняки, напуганные до паники, которые заботились только о том, чтобы остаться в стороне от затеваемых беспорядков и не подвергнуться разгрому наравне с виноватыми.

Это предположение тем достовернее, что подобный пример уже был в 1870 г., когда с такою же поспешностью бежали отсюда даже и те адаевцы, которые просили о причислении их к Уральской области, а бежали из-за того совершенно верного расчета, что при расправе, при взыскании контрибуции русские легко могут смешать их с прочими адаевцами.

Долгий опыт научил дикарей беречься в подобных случаях, потому что успокоительные выражения вроде: «про то начальство знает» или «там вас разберут, кто виноват» и проч. — мало способствуют к утешению невинных, разоренных дотла неразборчивой рукою мстителей.

Неудавшаяся попытка собрать верблюдов по наряду охладила Ломакина окончательно к этому делу. Боязнь за дальнейшее спокойствие края заставила его отказаться от повторения попыток. Собранные ранее 522 верблюда он предлагал отправить в Красноводск не сухопутно, а морем, чтобы не подвергать конвой опасности и не высылать из форта всю кавалерию как раз в то время, когда она нужна самим.

Виновных Ломакин мечтал наказать тем, что мы не станем у них ничего покупать, не пропустим их на летовки в Арка и будем содержать на свой счет в форт 60 заложников.

Итак, для Красноводского отряда можно было собрать только 522 верблюда.

Остается удивляться энергии и предприимчивости Мангышлакского пристава, успевшего-таки, несмотря на все приведенные им препятствия, собрать к началу апреля до 1500 верблюдов… Правда, что это делалось уже не для Маркозова, а для самого себя: 14 апреля Ломакин выступил самостоятельным начальником (до встречи с оренбуржцами) против Хивы, столь долго испытывавшей терпение его.

Причина неудачи сбора верблюдов для Маркозова была та, что в прошлом году он не заплатил за верблюдов, а у Ломакина тоже не было вначале денег, пока полковник Филиппов не привез ему из Тифлиса 30 000 р. Туркмены требовали деньги вперед, не веря никаким обещаниям.

Гродеков приводит следующие строки из письма туркменского наиба Мамед-Пана к Ломакину: «Красноводский начальник в прошлом году насильно взял у наших людей верблюдов и, обещав за них платить деньги, выдал только по семи пудов хлеба и 10 руб. деньгами. Поэтому наши люди боятся, что и теперь будут брать верблюдов без денег, и потому они теперь нам не верят».

Вот подробности снаряжения экспедиции со стороны Мангышлака, Чекишляра и Красноводска: командированный для этой цели полковник Золотарев, на основании соображений заведующего перевозкой войск по Каспийскому морю подполковника Пожарова, сделал следующие распоряжения относительно перевозки войск и грузов из Чекишляра в Красноводск и Киндерли:

1) Суда общества «Кавказ» и Меркурий», один пароход и 3 шхуны должны идти из Баку в Чекишляр, причем пароход и одна шхуна зайдут прежде в Ленкорань, чтобы забрать оттуда, сколько им будет по силам, местных киржимов с тремя матросами на каждом. Пароход, сверх того, заберет и стоявший там компанейский транспорт.

2) Четвертая компанейская шхуна, ушедшая срочным рейсом в Ашур-аде, должна оттуда идти также в Чекишляр.

3) Три шхуны, стоявшие в Петровске, остаются на месте для перевозки оттуда грузов и войск на восточный берег Каспия.

4) Шкуна, ушедшая срочным рейсом в Астрахань, должна была принять там заготовленное подрядчиком Каргановым 2-месячное довольствие Красноводского отряда, но доставить его не в Красноводск, а в Киндерли.

5) Девятая шкуна доставит из Баку в Киндерли заготовленную в Баку пристань для более скорой и удобной выгрузки войск и тяжестей.

6) Две шкуны общества «Лебедь» законтрактованы и отправлены: одна в Красноводск, а другая — в Петровск.

7) Для обеспечения скорой нагрузки войск в Чекишляре с помощью туркменских лодок и киржимов начальник астрабадской морской станции должен был выслать один или два паровых баркаса в Чекишляре буксировать названные лодки.

8) Казенная шкуна «Михаил», находившаяся в распоряжении Золотарева, должна была захватить из Чекишляра в Киндерли сколько будет можно войск и грузов, но недостаток средств нагрузки и свежая погода помешали этому.

Из остальных казенных судов, годных для перевозки грузов, имелись только два парохода и одна шкуна, но первые назначались для сопровождения по Каспию шаха, собиравшегося путешествовать по Европе, а шкуна оставалась занятою одним подполковником Генерального штаба для каких-то казенных надобностей. Таким образом, ни одно из судов Каспийской флотилии не могло принять участия в транспортировке войск…

Всего же занято для этой цели было: две шхуны товарищества «Лебедь», один пароход с большим транспортом на буксире и десять шхун общества «Кавказ и Меркурий»; рейсовое сообщение по Каспию с двадцатых чисел марта, конечно, прекратилось.

Прибыв в Чекишляр, Золотарев застал Маркозова только с тремя последними ротами, четырьмя орудиями и всей кавалерией, которую предполагалось двинуть как можно позже, чтобы стравить на месте еще часть фуража и тем уменьшить количество груза, следующего при отряде. Чтобы кавалерия могла потом обгонять пехоту, не стесняясь своим транспортом, фураж был размещен по верблюдам, состоявшим в ротах.

Всех верблюдов чекишлярский отряд имел 2614 штук.

Из этого числа только 400 штук были доставлены туркменами добровольно, и это были наилучшие, остальные же, добытые силой, были весьма слабы, как по причине зимней бескормицы, так и по случаю обычного в это время года приплода. Уже на месте верблюды падали десятками; вся надежда была на пробивавшийся уже подножный корм. Тем не менее верблюды были облегчены до возможного предела: средняя величина груза доходила до 5 пудов, более вьючили редко.

Поэтому все эти верблюды едва подняли немного более двухмесячного запаса довольствия людей (на 2 месяца и 12 дней) и 3600 пуд. ячменя, обеспечивавшие кавалерию только до прибытия отряда на границу Хивинского ханства.

Таким образом, по числу дней пути (около 40) и по наличному числу лошадей в сотнях, артиллерии и штабе на каждую лошадь приходилось в сутки только до 5 ¹/₂ фунтов ячменя, что, конечно, было недостаточно при тяжелом походе, иногда глубокими песками. Поэтому Золотарев уменьшил состав кавалерии отряда на одну сотню, которую предназначил перевезти в Киндерли.

В чекишлярском отряде оставалось еще до 500 всадников, что можно было принять за минимум, ввиду предстоявшего расхода кавалерии на охранительную и разведывательную службы. Сокращение на одну сотню давало возможность увеличить дачу ячменя до 7 фунтов.

К перевозке в Киндерли назначено было: 8 рот ширванцев, 1 сотня конно-иррегулярного полка, 2 нарезных 4-фунтовых пушки старого образца, без запряжки, и 3 ракетных станка с 66 ракетами. Кроме того, в Киндерли посылались из Чекишляра — 1, а из Красноводска 3 нортоновских трубчатых колодца.

На людей и лошадей взят 4-месячный запас продовольствия, чтобы пропорциею на 4-й месяц поделиться с остальными частями мангышлакского отряда и тем облегчить заготовление предположенной для них пропорции на 3-й месяц.

Две сборные роты из слабых, а также 6 орудий, оставшиеся в Чекишляре, назначены к перевозке в Красноводск. Туда же назначены и все тяжести покидаемого укрепления, весь оставшийся запас довольствия. Все это подняла одна шхуна, которой затем приказано было забрать в Красноводске сотню конно-иррегулярного полка и доставить ее в Киндерли.

Все остальные суда, подняв в Чекишляре войска и грузы, назначенные в мангышлакский отряд, направились прямо в Киндерли.

Красноводские сотни выступали 1 апреля и в 10-ти или 11-ти переходах соединялись у колодцев Бугораджи или Дзоюрук с главным отрядом. Весь запас фуража, потребный на эти 11 переходов, сотни должны были поднять на своих лошадях, за неимением верблюдов, которых уже поздно было собирать для этой цели. В облегчение их оказалось возможным выдвинуть этот запас фуража по крайней мере на два перехода: именно в кол. Белек. Казенный пароход, находившийся в заливе, и перевез на высоту этого колодца 9-дневный запас, сотни же взяли с собою, при выступлении из Красноводска, только 2-дневную дачу, стравили ее до Белека и здесь подняли выгруженный пароходом остальной запас. На каждую лошадь пришлось до 3 ¹/₂ пудов. Понятно, что казаки на походе должны были периодически спешиваться.

Между тем в Петровске сосредоточивались войска, назначенные в состав мангышлакского отряда. 3 кампанейские шкуны в один рейс перевезли, к 24 марта, только 2 самурские роты и 1 ¹/₂ сотни казаков. Чтобы ускорить перевозку, Золотарев прибавил к воротившимся шкунам еще две: казенную, на которой прибыл сам, и вытребованную из Баку шкуну товарищества «Лебедь». 31 марта все пять шкун отплыли из Петровска, подняв остальные войска, т. е. 6 рот апшеронцев, 1 ¹/₂ сотни казаков и 6 орудий (два орудия из Чир-Юрта опоздали). Взята была и музыка Апшеронскош полка.

Доставленная в Киндерли пристань и две большие лодки (вместимостью до 1000 пудов каждая), доставленные из Астрахани по инициативе управляющего морскими делами общества «Кавказ и Меркурий», капитана 1-го ранга Эльфеберга, много облегчили разгрузку. Еще 29 марта Ломакин отправил к кол. Биш-Акты две роты и две сотни с транспортом в 150 верблюдов, поднявших 2000 пудов отрядного довольствия. Верблюды эти воротились 5 апреля и вместе с 700, высланными из форта, должны были еще раз сходить в Биш-Акты.

В видах обеспечения отряда на третий месяц интендантству пришлось заготовить довольствие только на 800 человек, на остальное же количество людей засчитывалось довольствие, привезенное, как уже сказано, из Чекишляра, а на лошадей — фураж из Красноводска. Запасы эти предполагалось перевезти из Киндерли при помощи освобождающихся верблюдов и опорных пунктов на Киндерли, Биш-Акты и Ильтыдже. Укрепления, здесь воздвигаемые, должны были вмещать 1 роту, ¹/₂ сотни и 1 орудие из числа перевозимых из Чекишляра. Тольга в Киндерли оставались две роты на случай работ по выгрузке. По расчету времени, довольствие на 3-й месяц могло быть доставлено в Айбугир в первой половине июня, как раз к тому сроку, когда 2-месячный запас будет на исходе.

К началу апреля отряд был обеспечен 1000 надежных верблюдов, поднимавших от 12–15 и даже до 20 пудов, так что эта тысяча стоила 3-х тысяч чекишлярских!

Количество верблюдов обусловливало силу отряда не более как в 12 рот и 6 сотен в 400 всадников. Роты, в составе от 110 до 120 чел., а сотни также в отборном и, значит, уменьшенном составе, от 70–80 всадников. Слабых из рот решено оставить в гарнизоне одного из опорных пунктов, а остатки от каждой сотни разместить по всем опорным пунктам.

Таким образом, в Киндерли сосредоточилось 17 рот, 6 сотен, 8 орудий и 3 ракетных станка. Из них в действующий отряд назначено 12 рот, 6 сотен, 6 орудий, 3 ракетных станка и саперная команда в 8 человек. Сверх того собрана была еще туземная конная милиция. Оставшиеся пять рот распределялись: одна в форг, а четыре по опорным пунктам. В последнем из них, на Ильтыд-же, решено оставить и два орудия. Всего: пехоты 1438 чел., кавалерии — 420 чел., артиллерии — 108 чел., милиции — 120 чел., в штабе — 20 чел., а всего: людей 2140, лошадей 650.

Начальником отряда назначен полковник Ломакин, начальником кавалерии полковник Тер-Асатуров, дивизион конноиррегулярного полка поручен подполковнику Генерального штаба Скобелеву, а казаки — войсковому старшине Климентову. Начальником отрядного штаба — подполковник Генерального штаба Гродеков; третий офицер Генерального штаба подполковник Пожаров — командиром одного из ширванских батальонов.

Отряд снабжен был присланными из Петербурга палатками французского образца и 50-ю сигнальными ракетами, заготовленными в Дагестане.

Общество «Кавказ и Меркурий» заслуживает полной похвалы за свою исправность и усердие в деле транспортировки казенных грузов. С двадцатых чисел марта до 10 апреля всякие срочные рейсы этого общества прекратились, и понятно, что все ежегодные субсидии, выдававшиеся правительством до этого времени, потрачены недаром.

Всего перевезено морем на расстоянии от 400 до 500 верст, на 13 паровых, одном парусном и одном транспорте, свыше 3000 чел., 600 лошадей, 10 орудий и более 30 000 пудов груза.

Нельзя не отдать также полной справедливости дельным распоряжениям двух офицеров Генерального штаба: полковника Золотарева и подполковника Пожарова.

14 апреля мангышлакский отряд выступил из Киндерли в упомянутом выше составе.

Инструкция Крыжановского была сообщена для сведения кавказскому окружному штабу и почти в тех же словах повторена Маркозову. Существенная разница заключалась лишь в словах: «Если бы обстоятельства воспрепятствовали вам сделать марш на соединение с Оренбургским отрядом или в ожидании его стоять на месте в Измыхшире (развалины крепости в 60 верстах от г. Хивы), в таком случае предоставляется вам действовать вполне самостоятельно, по вашему усмотрению, сообразно обстановке, т. е. двинуться ли к какому-либо пункту течения реки Аму-Дарьи на соединение с генерал-адъютантом фон Кауфманом… или же, если признаете совершенно необходимым, — сделать наступление прямо к гор. Хиве, и в случае надобности занять его».

Несмотря на разные, очевидно лишние вставки, каковы: «Сообразно обстановке… если признаете совершенно необходимым… в случае надобности», — смысл все-таки весьма ясен: не стесняйся ни предписанным планом, ни инструкцией, подчинись в пределах ханства, кому заблагорассудишь, — если не Веревкину, то фон Кауфману, а не то так и никому из них!

В этих словах сказалась полная уверенность, что чекишлярский отряд пройдет свой путь скорее и легче чем оренбургский и туркестанский, а тогда, конечно, чего ему стоять в степи на плохих колодцах, когда перед ним «обетованная земля»?

Для осуществления предположенной экспедиции составлен был в главном штабе проект, сущность которого заключалась в следующем:

1) Необходимо одновременное и концентрическое движение 3-х отрядов: Кавказского от р. Атрека, Оренбургского от р. Эмбы и Туркестанского от Нижнего Сыра.

2) Главный удар наносят кавказцы, остальные отряды ограничиваются только содействием.

3) По соединении отрядов руководство всеми операциями остается за вел. кн. главнокомандующим Кавказскою армиею.

4) По мере движения отряды строят для себя опорные пункты или тыльные укрепления.

Проект этот вызвал со стороны прибывшего тогда в Петербург генерала фон Кауфмана следующие замечания:

а) Согласовать движение трех отрядов, разделенных тысячеверстными расстояниями и пустынями, невозможно, а потому лучше возложить все дело на один какой-нибудь округ — Кавказский или Туркестанский, причем другие два только содействуют. Оренбургский отряд направить не с Эмбы, а передвинуть его предварительно в Казалинск. Это доставит, во-первых, компактность и согласование действий отрядов двух округов, а во-вторых, сократит количество войск, которые нужно будет тронуть из Ташкента.

б) «Вспомогательные отряды, выступив одновременно с главным, замедляют затем ход и вступают в хивинские пределы только тогда, когда узнают, что главный отряд уже разбил хивинцев и готовится брать столицу…» Другими словами: Кауфман желал, чтобы до окончания дела главным отрядом вспомогательные не смели переступать границу и должны были сидеть на ближайших колодцах в степи, под давлением всех невзгод пустыни!

в) В случае предоставления первой роли туркестанскому округу от него должны двинуться два отряда: один из Казалинска и Перовска, чрез Иркибай на Дау-кару, а другой из Джизака через Тамды и Мин-Булак, или иным путем.

г) В случае второстепенной роли из Казалы и Перовска двигаются только части их гарнизонов, и потому передвигать войска из Ташкента вниз по Сыру не понадобится. Это было бы вредно в том отношении, что такое передвижение «туземцы иначе и не поймут (будто бы?), как за движение наше назад — род отступления из занимаемой нами ныне позиции в Средней Азии».

д) «Начальник того округа, на который возложится первая роль, должен лично присутствовать на театре действий».

Мысль совершенно верная, но она как будто напоминала, что личное присутствие стеснительно для наместника Кавказа и, значит, первой роли кавказцам представить нельзя. Затем из других двух округов на эту роль мог претендовать только Туркестанский, как способный выставить отряд требуемой силы.

е) По мнению Кауфмана, главный отряд должен был состоять: из 20 рот, 6 сотен и 20 орудий, а вспомогательные: из 10 рот, 4 сотен и 10 орудий. Если и второстепенная роль Оренбургского округа потребовала экстренных мер, в виде формирования нового линейного батальона и командирования в Оренбург из другого округа целого полка для караульной службы, то, конечно, первенствующая роль Оренбургу была бы окончательно не по плечу.

Итак, очевидно, что первая роль должна принадлежать туркестанскому генерал-губернатору.

На случай этого генерал фон Кауфман развивал далее следующий план: укрепления для туркестанских войск возводятся на Иркибае и на Тамдах, где и располагается: в первом 1 рота и ¹/₂ сотни, во втором — 1 рота и 1 сотня.

Движение начать следует или в конце февраля, или не позже половины августа. Весною лучше, чем осенью, тогда придается вступить в Хиву в ¹/₂ апреля до жаров.

Так как число дней марша от Красноводска считается 40–45, а от Сыра до 40, то потому отряды должны иметь с собою продовольствия на 3 месяца (туда и назад 80 дней, а в ханстве можно подновить запасы). В тыльных укреплениях иметь еще запасов на 1 месяц.

На содействие Аральской флотилии рассчитывать нельзя, потому что она может ходить по морю только в июне, июле и августе, то есть именно тогда, когда дело уже будет окончено (при весенней экспедиции) или еще не начато. Такое понятие о свойствах флотилии оказалось, однако, ошибочным: она преспокойно проплавала по морю во время экспедиции и по мере сил содействовала успеху ее.

Для переправы через р. Аму казалинская колонна везет 4 парома каждый из 2 составных железных лодок; паромы подымали по 35 чел. в раз, а везлись каждый на 6 верблюдах.

На это заметим, что еще раньше было известно, что по неимению в Казалинске котельного железа требуемой тонины несколько лодок вышли тяжелее нормы, выносимой верблюдом. Поэтому доставка их должна была встретить громадные затруднения, и рассчитывать на них как на нечто непреложное не следовало.

Затем относительно участия Хивы Кауфманом было заявлено, что нам нет надобности присоединять даже и часть территории Хивинского ханства, так как это «повело бы только к излишнему расширению границ и к усложнению вообще дела». Известно, однако, как применять этот взгляд на самом деле!

«Мы можем ограничиться, — говорилось далее, — лишь нанесением удара: штурмом Хивы, столицы ханства, средоточия авторитета и силы его правительства, поражением главных скопищ хивинских войск, следует осязательно доказать Хиве и ее досягаемость, и ее слабость…» Как видно, туркестанский проект не предвидел одного обстоятельства: что делать, если главные скопища уклонятся от боя, а средоточие авторитета и проч. сдастся без сопротивления? Какие тогда понадобятся осязательные доказательства?

Предполагалось затем взять большую контрибуцию; если не хватит денег, то хлопком, шелком и др. товарами. А куда девать такую оригинальную контрибуцию? Кому поручить продажу ее — доверенному купцу или чиновнику, — это в проекте не разъяснено.

Войска должны были возвратиться по взыскании всей контрибуции или по обеспечении ее уплаты. Чем мог бы хан обеспечить уплату: поручительством, залогом? Кажется, в таких случаях возможно только одно обеспечение: занятие страны или части ее. На приведение в исполнение этого плана исчислялось весьма немного: всего 287 300 руб.

В заседаниях особого комитета с участием главных начальников заинтересованных в деле округов средства и способы выполнения экспедиции были окончательно выяснены.

Оренбургский генерал-губернатор, генерал-адъютант Крыжановский, прежде всего заявил, что время уже упущено и к весне приготовиться нельзя, что затем 4-го Туркестанского стрелкового батальона отпустить не может в Казалинск, а то некому будет содержать караулы в Оренбурге, что предложенный обмен стрелкового батальона на пеший казачий батальон из Туркестанского округа не существенен потому, что казачий батальон тотчас придется спустить на льготу, что единственное средство — сформировать новый линейный батальон № 3, а до тех пор прислать из Казанского округа какой-нибудь пехотный полк. В подтверждение необходимости усилить войска Оренбургского округа новыми частями приводилось следующее: за высылкой отряда в экспедицию и для возведения Нижне-эмбенского укрепления в Оренбурге остаются только 4 роты 1 — го линейного батальона и губернский батальон, а для содержания караулов необходимо иметь сверх этого батальона не менее 8 рот. Что касается кавалерии, то усилить наряд казаков невозможно, потому что и без того с 1868 г. наряд составляет 40 % всего числа служилых, а с 1871 г. к тому же запрещено наряжать новоставочных в течение первых двух лет, и потому в 1872 году пришлось нарядить 800 чел., не пробывших на льготе должного числа лет!

На основании этих данных Оренбургский округ может дать не более 10 сотен. По вопросу о направлении оренбургского отряда Крыжановский находил, что движение отряда к Казалинску для присоединения к туркестанским войскам невыгодно в том отношении, что оставляет открытым весь Орско-Казалинский тракт, куда по проходе войск легко могут вторгаться шайки туркмен и киргизов. Поэтому выгоднее двинуть отряд через Устюрт, и по западному берегу Аральского моря. Близость наших войск к кочевьям удержит предприимчивость дикарей в должных границах.

Эта, в сущности, справедливая мысль увлекла Крыжановского до требования, чтобы не оренбуржцы шли на присоединение к казалинцам, а наоборот. Для этого предлагалось: перевезти казалинский отряд на судах аральской флотилии на западный берег Аральского моря и затем двинуть этот отряд к Каратамаку для присоединения там к оренбургским войскам.

Соображения генерала Крыжановского были уважены (кроме последнего пункта), и на место 4-го Туркестанского стрелкового батальона приказано передвинуть из Казанского округа 159-й пехотный Гурийский полк, а в Саратове, под наблюдением командующего войсками Казанского округа, сформировать 3-й Оренбургский линейный батальон из 27 штаб- и обер-офицеров и 1083 нижних чинов, причем офицеров приказано назначить из неженатых.

Затем окончательный план предположенной экспедиции был выработан на следующих основаниях:

Характер экспедиции — так называемая «активная оборона». Цель ее — только «наказание» ханства.

Общий предмет действия всех отрядов — столица ханства.

План экспедиции был утвержден императором 12 декабря 1872 г. Он состоял в следующем: 1) со стороны Туркестанского округа идут 2 колонны: а) ташкентская из 10 рот, 3 сотен и 12 орудий, б) казалинско-перовская из 8 рот, 1–3 сотен и 4 орудий. На пути эти колонны строят укрепления на Тамды и Иркибае.

2) Оренбургский округ сосредоточивает на Эмбе 8–9 рот, 7–8 сотен и 6 конных орудий. Отряд этот идет через Устюрт, вдоль западного берега Аральского моря и сосредоточивается снова на урочищах Касарме или Ак-Суате, где уже сообразуется с движениями кавказцев. На пути строит одно укрепление.

3) Кавказский округ сосредоточивает в Красноводске или Чекишляре, даже, наконец, в Александровском форте (где признает его императорское высочество за лучшее) 3 батальона пехоты, 3–4 сотни кавалерии и 16–20 орудий. Путь кавказским войскам не назначен, но они обязаны были идти «таким образом, чтобы войти в связь с войсками Оренбургского округа еще до вступления в ханство». На пути кавказцы строят 1 или 2 промежуточных поста.

4) Срок прибытия на хивинские границы обязателен к 1 мая для всех отрядов, до этого же времени движения их производятся по усмотрению каждого округа.

5) Кавказский и оренбургский отряды, по соединении, поступают под начальство старшего в чине и, если вступят в ханство раньше переправы туркестанских войск, то прежде должны помочь им совершить эту переправу. Если хивинцы вышлют посланцев, то отсылать их к туркестанскому генерал-губернатору, которому подчиняются все войска, действующие против Хивы.

6) Приготовления должны быть окончены к концу февраля 1873 года.

7) Для усиления войск Туркестанского округа передвинуть из Оренбурга в Казалинск 4-й туркестанский стрелковый батальон к концу февраля, а на его место из Казанского округа в Оренбург — 159-й Гурийский пехотный полк, который по окончании похода возвращается в свой округ.

8) На расходы ассигновать: Туркестанскому округу 287 300 руб., Оренбургскому — 200 000, а по снаряжению кавказского отряда расходы отнести на состоящие в распоряжении великого князя 400 000 руб. на непредвиденные расходы.

Относительно участи Хивы было указано следующее: «Государь император изволил неоднократно выражать, что ему ни в каком случае не угодно расширение пределов Империи и таковая воля его величества вменяется в неуклонное руководство при предстоящих действиях против Хивы». В другом месте сказано еще категоричнее: «По наказании Хивы, владения ее должны быть немедленно очищены нашими войсками».

Покончив с основными началами экспедиции, мы будем держаться при дальнейшем изложении такой системы: сначала расскажем о неудачном движении красноводского или, вернее, чекишлярского отряда, чтобы он уже нам не мешал, потом перейдем к туркестанскому, до соединения его с казалинской колонией на урочище Хал-ата, затем к оренбургскому до соединения его с мангышлакским; потом расскажем о движении этого последнего до соединения с оренбургским, затем вернемся опять к туркестанскому и проследим его движение до переправы через Аму-Дарью. Самое движение к столице ханства будет рассказано параллельно об оренбурго-кавказском и туркестанском отрядах. Это единственный способ избежать повторений и следить за отрядами по мере их движения.

Мы уже сказали в своем месте, почему Маркозов предпочел более короткую, хотя и безводную дорогу для движения отряда. Все россказни о том, будто вверх по Атреку и Сумбару идти было невозможно за какими-то сильными дождями, о которых сообщали слухи какие-то туркмены, — все эти россказни, как не основанные ни на чем достоверном, не подтвержденные рекогносцировками, не имеют в наших глазах никакой цены. Степная дорога на Бугдайлы и так далее, короче кизил-арватской — вот и все. А что для Маркозова даже и 25 верст лишних составляли большой счет, — доказательством служит отказ его свернуть немного с дороги на Орта-Кую, к колодцу Бала-Ишему, чтобы напоить людей и животных…

Состав отряда, в зависимости от числа верблюдов, определился в 12 рот, 4 сотни, 16 орудий, 7 ракетных станков и небольшой саперной команды. Так что было: пехоты 1505 чел., кавалерии 457 чел., артиллерии 243 чел., а лошадей: в кавалерии 457, в артиллерии 51 (семь горных пушек везлось верблюдами). Итого, людей 2205, лошадей 508.

По докладу Маркозова, кавказское начальство решило возложить довольствие на начальника отряда, которому предоставлялось увеличивать или уменьшать дачу, сообразно обстоятельствам, лишь бы не выходить из пределов средней стоимости содержания человека или лошади. Благодаря добросовестности Маркозова такой оригинальный способ довольствия на хозяйских началах дал прекрасные результаты: отпуска были так значительны, что части без затруднения принимали на счет все сжигаемое и бросаемое в походе, по случаю падежа верблюдов; образовалась даже экономия, выданная на руки людям в размере от 3 до 9 руб. 50 коп. каждому.

Сухари и крупу поставляло интендантство, мясо промышляли сами войска, а на все остальное Маркозов договорил подрядчика. Цены и условия отдавались в приказах.

Общества Красного Креста — петербургское, одесское и тифлисское — снабдили чекишлярский отряд довольно щедро: первое прислало одну офицерскую, одну солдатскую госпитальные палатки и по 100 бутылок хереса и коньяка; второе — лимонную кислоту, карболку, соду, хину, опий, чай, сахар, кофе и перевязочные средства; третье — уксусную кислоту, гипс, противохолерные капли Иноземцева, перевязочные средства, набрюшники, холст и деньги на 100 бутылок вина и на вату.

19 марта двинулся в поход из Чекишляра первый эшелон из пяти рот Кабардинского пехотного полка, саперной команды, нескольких казаков (для посылок с приказаниями) и 4-х горных орудий под начальством майора Козловского. Эшелон должен был остановиться на озере Топиатан и ждать дальнейших приказаний. 21-го числа выступил второй эшелон из одной дагестанской и трех с амурских рот, нескольких казаков и 8-ми горных орудий под командой майора Панкратьева, так что полков. Золотарев, который мог бы их и не пустить, не застал их. 26-го двинулся и третий эшелон из одной дагестанской и двух ширванских рот, команды казаков и 4-х полевых орудий под начальством полковника Араблинского. Тут шел и отрядный штаб. Последними выступили 30-го числа две сотни Кизляро-гребенского полка под командою подполковника князя Чавчавадзе. Чтобы поменьше взять на вьюки фуража, сотни должны были подольше оставаться в Чекишляре, а потом им легко перегнать пехоту. Две другие сотни — сунженская и владикавказская, под начальством подполковника Левиза-оф-Менара, и ракетная команда, посаженная на коней, были двинуты из Красноводска 2 апреля — забрали с кол. Белек подвезенный им пароходами фураж и повезли его на своих лошадях (верблюдов у них не было) к Топиатану.

Таким образом, в поход двинулись: 12 рот, 4 сотни и 16 орудий, не обеспеченные верблюдами.

Как уже сказано, отряд был обеспечен на бумаге: провиантом на 2 месяца и 12 дней, а фуражом только по 9 мая. Везти его было почти не на чем, так как награбленные полудохлые верблюды, да еще без вожатых, только на бумаге составляли будто бы караван.

С первого же шага в степь верблюды стали падать. Вьюки их, конечно, пришлось оставлять на дороге. Первый же эшелон Козловского бросил таким образом на первом же переходе в 23 верстах от Чекишляра 138 вьюков сухарей, а это составляло более чем двухнедельный запас всего отряда. Да и шел он в первый день только 7 верст, во 2-й — 8¹/₂, а в третий — 9¹/₂. Хорош поход! Задние эшелоны подобрали брошенные вьюки, но зато из Чекишляра не взяли такую же пропорцию, чтобы иметь свободных верблюдов для поднятия этих вьюков. Последние сотни Чавчавадзе подбирали, что могли, и, нагрузив лошадей до 6 пудов, шли пешком, но зато сухарями кормили лошадей…

8 апреля отряд благополучно проследовал колодцы Айдин (238 верст к северу от Чекишляра) на старом русле Аму, а к озеру Топиатану прибыл 11-го, присоединив к себе перед тем на кол. Буураджи обе терские сотни, вышедшие из Красноводска. Там же Маркозов составил сборную, а вернее, отборную роту по 20 человек из каждой роты 3-х полков, чтоб налегке шли с казаками.

13-го отряд продолжал движение, выслав вперед небольшой казачий отряд, по следам уходившей конной шайки туркмен. Настигнув шайку, казаки завязали перестрелку, но неприятель, пользуясь наступившей темнотой, скрылся. Ночью туркмены пытались было пробраться к лагерю, но наткнулись на секреты и были отражены огнем подошедшей аванпостной цепи.

С рассветом 14-го числа весь сводный казачий полк под командою князя Чавчавадзе выступил к кол. Джамала, 42 версты сопровождаемый издали конными туркменами, внимательно следившими за отрядом. Лишь только боковой патруль вздумает переведаться с непрошеным попутчиком, туркмен недолго думая сворачивает в степь и его поневоле оставляют в покое!

Это молчаливое соглядатайство так надоело, что казакам приказано было 15-го числа идти прямо к кол. Игды, где, как носились слухи, расположилось кочевье атабаевцев, со множеством скота. Переночевав на Джамале, Чавчавадзе выступил 15-го числа, в 6 ¹/₂ часов утра, с казаками и ракетною батареей, на колодцы Халмаджи, Яныджи и наконец Игды. Пройдя 21 версту, кавалерии был дан пятичасовой отдых (значит, от 9 ¹/₂ ч. утра до 4 ч. вечера). Второй отдых пришелся ночью, не доходя 6-ти верст до кол. Яныджи. Поднявшись в 2 часа утра 16-го числа, казаки двинулись на рассвете к Игды, получая на дороге от рассыльных подтверждения слуха о присутствии туркмен на этом колодце.

Вызвав охотников и отобрав доброконных, Чавчавадзе составил из них две сотни, приказал им передать все свои тяжести остающимся товарищам, поручил этот легкий отряд подполк. Левису и пустил его рысью к кол. Игды.

Туркмены не спали. Пули и стрелы полетели навстречу казакам. Выйдя на равнину, дивизион развернул фронт и с гиком, с ружейной пальбой, марш маршем, понесся на злосчастных туркмен. Стрела и пика изменили им, в виду грозного строя с обнаженными шашками. Дикари бросились наутек кто куда, спасаясь в бесчисленных котловинах среди песчаных барханов.

В это время прибыли и остальные казаки. Чавчавадзе выставил ракетную батарею под прикрытием небольшой команды, а остальных казаков послал подкрепить Левиса.

Преследование продолжалось с 5 ч. утра до 4 ч. вечера, несмотря на солнцепек и отсутствие воды.

Таким образом, кавалерия сделала менее чем в сутки 71 версту (от Джамалы до Игды), да еще потом гнала неприятеля верст 50.

Трофеями дня были: 1000 верблюдов, 5000 баранов и наконец 288 человек пленных, которых, конечно, пришлось отпустить, так как кормить их было бы нечем.

Неприятель потерял: ранеными 21 и убитыми 22.

С нашей стороны все потери ограничились одним раненым офицером (прапорщик милиции Кубатиев), да 7-ю убитыми и 11 ранеными лошадьми.

С рассветом 17-го числа с Игды высланы были 4 команды в 60 шашек каждая, по направлениям: к Ага-Яйла, Куртыму, Сонсычу и Кизил-Арвату.

Надо было показать туркменам, что казаки, несмотря на усиленный переход, еще способны к энергичным действиям, — обстоятельство, подвергавшееся у дикарей сомнению, которое и подавало им надежду на успех при замышляемом ночном нападении.

Это движение на рысях подорвало силы лошадей и впоследствии горько отозвалось на казаках.

Разъезды наши действительно встретили партии туркмен, тянувшиеся к Игды, но они, обменявшись с казаками несколькими выстрелами, быстро уходили в степь.

С выступлением разъездов к Игды прибыла пехотная колонна (первый эшелон из 5 кабардинских рот), а вечером прибыл и второй эшелон из 2 дагестанских и 2 ширванских рот.

Отсюда послан был первый нарочный пробраться к оренбургскому или к туркестанскому отрядам.

Оба эти дня, 16-го и 17-го числа, жара была очень сильная и прибывшие на Игды части были значительно утомлены.

Читатель припомнит, что с этих же дней начались испытания и мангышлакского отряда, шедшего гораздо севернее чекишлярцев, которым уже по одному этому должно было достаться сильнее. Так, 18-го у северного отряда было 30°, а у южного 40°; у северян до 40° доходило два раза: 28 апреля и 4 мая; у южан 19-го уже было 45°, а к полудню 52° — разница громадная.

Дальнейшее движение к кол. Ортакую предстояло совершить по безводной степи. Расстояние определялось расспросными сведениями, по которым оно выходило в 3 мензиля[45] или три дневных перехода. Хотя величина таких «мензилей» неопределенная, но принимая их на основании прежних опытов в 20–25 верст каждый, можно было рассчитать, что расстояние до кол. Ортакую не будет больше 60–75 верст.

Отряд должен был, значит, взять с собою воды не менее как на три дня, да еще накинуть на усушку, на утечку и, наконец, на усиленную жажду по случаю наступившей жары.

Посмотрим, какие средства имел отряд в этом отношении и все ли было принято в соображение начальником отряда.

На каждую роту было дано до 40 бочонков пятиведерной вместимости; в роте состояло, считая с нестроевыми, 140 человек; из этого Маркозов вывел, будто на каждого приходилось почти 1 ¹/₂ ведра или 24 бутылки. С таким запасом, по его расчетам, смело можно было идти даже и шесть-семь дней, то есть перешагнуть наибольшее безводное пространство от Даудура до Измыкшира,[46] считавшееся в 180 верст.

При этом на каждого солдата пришлось бы, по расчету Маркозова, по 4 бутылки в день, что казалось тем более достаточно, что в частях войск имелись еще бурдюки, поделенные после баранты на кол. Игды, и кроме того, почти каждый солдат нес при себе либо баклажку, либо бутылку, либо манерку.

Считая, что отряд в 2200 чел. поднимал с собою воды свыше 4000 ведер, конечно, можно было еще рискнуть при хороших условиях на три безводных перехода, но на семь, как намеревался Маркозов, — пройдя Ортакую, перемахнуть от Даудура до Измукшира, даже и по его вычислению было бы плохо. Действительно: если в 6 дней по 4 бутылки на человека составит — 52 800 бутылок или 3300 ведер, то на седьмой день потребуется еще 8800 бутылок или 555 ведер, что даст за все семь дней цифру в 3855 ведер. Затем остается 45 ведер на всех лошадей и верблюдов!

Итак, семь мензилей с этим запасом воды пройти невозможно.

Предположение пройти их в 6 дней, полагая поить только артиллерийских лошадей (их 40, каждой по ведру в сутки — всего надобно 240 ведер), а казачьих напоить только раз, стараясь провести кавалерию форсированным маршем в два или три дня. Такое предположение можно было еще простить кабинетному ученому, а не офицеру, два года ходившему в степные экспедиции…

Если при осенних рекогносцировках и расходовалось, может быть, не более 2-х бутылок на человека в день, то надобно взять во внимание, что осенью, при менее высокой температуре, жажда, конечно, не так сильна, как летом.

Затем как это упущена из виду усушка и утечка? Каждый интендантский чиновник, каждый маркитант мог бы определить, сколько именно следует скинуть на эти всегда принимаемые в расчет обстоятельства.

Что казачьих лошадей нельзя было при форсированном марше, в жаркое время оставлять без воды на два дня, и что утечка в рассохшихся бочонках может расходовать воду усерднее жажды, это теперь Маркозов знает, но за это знание поплатились и люди, и лошади, и верблюды его отряда.

Обыкновенный порядок движения был принят такой же, как и в мангышлакском отряде: утром с рассвета до 10 или 11 часов утра и вечером с 4 до 8 и 9 часов.

На проводников можно было вполне положиться: почти все они были непосредственно заинтересованы в успехе наших войск, — это были члены семейств, ищущих на Хиве крови, жаждавших мести за погибших родственников. В числе их, например, был и старик Ата-Мурад-Хан, бывший правитель Кунграда и родственник хивинского хана. Но их было мало, да и те не весь путь знали твердо. К Маркозову не шли в проводники, потому что он им плохо платил: Гродеков это говорит прямо.

Вечером в тот же день должна была выступить кавалерия с ракетною командой. К Ортакую она должна была прийти на другой день вечером. При такой быстроте движения воды для лошадей, конечно, взять было нельзя. Прочие эшелоны выступали 19,20 и 21-го числа. Все расчеты, все надежды — вся экспедиция разбились двумя роковыми днями: 18 и 19 апреля!

Окрестности кол. Игды представляют местность весьма пересеченную: высокие песчаные бугры, холмы и барханы, с крутыми подъемами, встречаются на каждом шагу. Эти постоянные подъемы и пуски уже дали себя знать при движении к Игды: множество верблюдов пало на последнем переходе, и только добыча, приобретенная на этом колодце, дала возможность пополнить убыль. Впереди, значит, предстояли такие же трудности.

С восходом солнца 18 апреля палящие лучи его тотчас начали оказывать свое действие на войска. Пришлось остановиться уже в 8 часов утра, едва сделав 13 верст.[47]

Вечером первый эшелон сделал еще 12 верст и в 9 часов остановился на ночлег. Этот вечерний переход был уже очень тяжел; верблюды падали, лошади приставали, люди томились жаждою и, несмотря на то, что пили воду бутылку за бутылкой, не чувствовали облегчения. Весь запас, выданный людям на утреннем привале, был израсходован, а между тем сделалось уже очевидным, что воду надобно расходовать крайне бережливо, «так как при неимоверной жаре и сухости воздуха она сильно испарялась в посуде и полно налитые в Игды пятиведерные бочонки к вечеру заключали в себе воды уже не более 3 ¹/₂ ведер».[48]

Усушка в 1 ¹/₂ ведра на бочонок, то есть целой трети налитой воды, невероятна. Только знойный самум может пить так жадно из закупоренных сосудов. Вернее, что тут действовала утечка — весьма обыкновенный недостаток деревянных посудин, в особенности если их долго везли пустыми, без воды, под немилосердными лучами тропического солнца…

Итак, в первый же день запас воды уменьшился, непроизводительным образом, на целую треть. На следующий день можно было ожидать, что из пяти ведер нетронутого бочонка солнце оставит уже только 2 ¹/₄ ведра, а на третий — лишь 1³/₄ ведра. Выходило, что отряд вез воду не для собственного употребления, и 40 бочонков на роту в сущности могли предложить воду не всей роте, а только на 90 человек и то по прежнему расчету, т. е. по 4 бутылки в день на человека. Если же принять, что вследствие необычайного зноя и неутолимой жажды порция воды должна была увеличиться почти вчетверо (вместо 4 бутыл. — 16 или ведро), то окажется, что 40 бочонков могли напоить только 22 человека.

Увеличим эту цифру хоть впятеро, положим, что воды было бы довольно на 100 человек и на три дня, — все-таки 40 человек должны быть обречены на мучительную смерть…

^{Карта путей в Хиву, составленная прапорщиком Муравиным в 1745 году Оренбургский генерал-губернатор В.Л. Перовский Хива в 1840 году Зимний поход 1839 года. Казаки Оренбургского войска. Пехота Оренбургских линейных батальонов Хивинский хан Аллакул. Рис. 1840 года Зимний поход 1839 года. Генералы Перовский и Циолковский, полковник Кузьминский, офицер Оренбургского казачьего войска, Н.В. Ханыков и В.И.Даль Зимний поход 1839 года. Пехота Оренбургских линейных батальонов на верблюдах Зимний поход 1839 года. Горные 10-фунтовые орудия на верблюдах Зимний поход 1839 года. Артиллерийский зарядный ящик в верблюжьей упряжке Зимний поход 1839 года. Лодки, используемые как лазаретные повозки Зимний поход 1839 года. Орудие конно-артиллерийской роты в верблюжьей запряжке 1839 год. Планы промежуточных укреплений на Эмбе и Ак-Булаке Зимний поход 1839 года. Порядок движения 3-й (главной) колонны Схематическая карта Аральского моря, составленная по описям капитан-лейтенанта Бутакова и прапорщика Поспелова в 1848–1849 ггодах Туркестанский генерал-губернатор К.П. фон Кауфман Генерал H.H. Головачев Саддык Кенисарин Хивинский хан Мухаммед Рахим. Рис. 1873 года Стрелки Туркестанских линейных батальонов (фото 1872 г.) Нападение Саддыка на колонну генерала Бардовского Переход Туркестанского отряда через мёртвые пески к колодцам Адам-Крылган. Худ. Н.Н. Каразин Переправа Туркестанского отряда через Амударью. Худ. Н.Н. Каразин Переправа у Шейх-арыка 18–19 мая 1873 года Ночной бой под Ильялы 15 июля 1873 года План расположения войск генерала Головачева в сражении 15 июля 1873 года План Хивы 1873 года План части крепостной стены Хивы в районе Шах Абадских ворот и расположение артиллерии во время боя 28 мая 1873 года Большая площадь в Хиве. Рис. 1873 года Цитадель Хивы. Рис. 1873 года}

Очевидно, что бочонки никуда не годились. Кавалерия, выступив, как сказано, вечером, отошла около 20 верст и к 12 часам ночи стала на ночлег. Переход этот, несмотря на страшную духоту, стоявшую в воздухе даже и ночью, обошелся все-таки довольно благополучно.

Туркмены-проводники, хорошо знакомые с условиями степных безводных переходов в такую пору и при такой необычайной жаре, советовали Маркозову свернуть с прямой дороги и прежде зайти на кол. Бала-Ишем, чтобы дать вздохнуть и собраться с силами людям и животным. Колодезь был всего в 15 верстах.

Такой благонамеренный совет бывалых и преданных нам людей был отвергнут…

Какие же резоны имел Маркозов против колодцев Бала-Ишем?

Во-первых, эти колодцы могли быть засыпаны. Но ведь и каждый степной колодезь мог быть засыпан, — значит ли это, что отряду лучше по колодцам и не идти? Кроме того, сами кочевники так дорожат ими, что почти никогда их не портят.

Во-вторых, колодезь Орта-кую неглубок, всего 1 ¹/₂ сажени, и если бы даже был засыпан — его легко отрыть. Бала-Ишем имеет 5 с. глубины, и отрыть его труднее; поэтому выгоднее идти 55 верст от Орта-кую, чем 15 верст на Бала-Ишем. Так думал Маркозов.

В-третьих, движение в сторону на промежуточный колодезь прибавляло на весь путь лишних 25–30 верст. Что ж из этого? Лучше сделать лишних 30 верст и сберечь людей, чем рисковать ими на «прямой» дороге.

В-четвертых, Маркозову казалось, что для облегчения движения пехоты к Орта-кую можно было уменьшить дневные переходы, «так как воды, взятой из Игды, казалось, все-таки могло бы быть достаточно и на лишний день». Это он говорит, несмотря на знаменитую «усушку» в ¹/₃ всего количества воды! Резоны, как видит читатель, весьма слабые. Самый веский из них — это третий — боязнь дать крюку в 30 верст. Куда так спешил Маркозов?

Решение продолжать движение к Орта-кую погубило отряд. Войска шли на авось! 19-го числа, с рассветом, первый эшелон выступил с ночлега и на 5-й версте был обогнан кавалерией, к которой присоединился и начальник отряда со штабом. Казакам приказано было взять у кабардинцев лопаты на случай, если потребуется отрывать колодезь Орта-кую.

Первые же лучи показавшегося солнца предвещали зной, до тех пор еще не испытанный. И действительно: пехота едва была в состоянии пройти 12 верст; кавалерия, поднявшаяся в 3 часа утра, хотя к 10 ¹/₂ часам и сделала около 25 верст, но движение это было сопряжено уже с большими затруднениями. Люди были утомлены до крайности, не успев отдохнуть на ночлеге, продолжавшемся всего 3 часа, лошади едва двигались, — многие казаки вынуждены были спешиться и вести коней в поводу; сотни растянулись на 10 верст. На привале около 11 часов термометр Реомюра, имевший на шкале 55 делений, показывал 52° и, наконец, не наблюдаемый в течение некоторого времени, около полудня лопнул!

С этого привала кавалерии оставалось еще сделать, как полагали, не более 25 верст до Ортакую. Приходилось торопиться: уже вся почти вода, взятая для людей, была выпита… Для лошадей же, как сказано, ее вовсе не брали…

В 4 ¹/₂ часа, при нестерпимом зное, кавалерия тронулась с места.

Характер местности скоро изменился. В 3-х верстах от привала высокие песчаные бугры сменились еще более высокими холмами, состоявшими из тончайшей, раскаленной известковой пыли, в которой люди и лошади вязли по колена. Пыль эта, взбитая ногами, стояла в воздухе неподвижной стеной, затрудняла дыхание и ложилась толстым слоем на двигавшихся в ней всадников. В воздухе не чувствовалось ни малейшего движения. С каждым шагом вперед положение казаков становилось все более и более невыносимым: лошади падали на каждом шагу и с трудом поднимались, люди видимо слабели, истрачивая последнюю бодрость, последние силы… Некоторые не могли уже держаться на коне и падали в изнеможении на землю… Потерявшие коней и шедшие пешком не могли следовать далее… Медицинская помощь, конечно, не замедлила, но исправить дела не могла: прохлада и вода, в которых нуждался отряд, не значились в каталоге походной аптеки! Несколько бутылок коньяку из запаса, доставленного обществом попечения о раненых и больных воинах, хотя и принесли некоторую пользу, раздаваемые глотками и каплями, но, конечно, не могли заменить ни воды, ни прохлады…

Почти половина казаков отстала от отряда, и вечером, около 8 часов, пришлось оставить на дороге несколько офицеров, чтобы подобрать отставших. Несмотря на это, многие так и остались на дороге…

Наступила темная ночь, невыносимая по духоте, стоявшей в воздухе. Отряд по расчету прошел уже далеко более 30 верст от привала, а колодцев все нет… Люди не только не могли уже двигаться, но даже и говорить могли только с большим усилием.

«Потеряв физические силы, они начали падать духом. Проводники, не уверенные за темнотою ночи, не потерял ли отряд дороги на Орта-кую, не могли и приблизительно определить расстояния до этих колодцев…»

Пришлось остановиться — была уже полночь, и дальше на авось идти не решился даже Маркозов.

На поиски колодца был послан один из проводников, туркмен Ата-Мурад, в сопровождении фейерверкера из татар и маркитанта-армянина, говоривших по-татарски.

«Три часа прошли в напрасном и мучительном ожидании их возвращения. При неизвестности же, в каком расстоянии и даже в каком направлении находятся колодцы, идти к ним с истомленными зноем и жаждою людьми и лошадьми было бы безрассудно».

Положение кавалерийского отряда становилось опасным…

Надобно было отказаться от дальнейшего движения и воротиться навстречу кабардинцам, у которых была еще вода, хотя после такого дня ее, конечно, не могло быть очень много.

«К этому решению побудило и то соображение, что казаки в истомленном состоянии, в каком они находились в то время, не имели бы возможности оказать ни малейшего сопротивления, если бы неприятель неожиданно появился перед ними…»

Посланные разыскивать колодцы — точно канули в воду… Явилось предположение, что они захвачены в плен.

Очевидно было также, что и кабардинцам не дойти до Орта-кую, а в таком случае положение их было бы еще отчаяннее, чем казаков, потому что им могли бы помочь только конные, подвезя воду на своих лошадях, а для этого недоставало посуды, в которую могла быть набрана вода.

Что значит «недоставало посуды»? Конечно, один бочонок в пять ведер на лошадь не навьючишь, — надобно для равновесия два, а с таким грузом измученная лошадь, конечно, не сделает и шагу. Но ведь можно было наливать бочонки не дополна, а наконец, сам же Маркозов доносил, будто люди наделали в Игды множество бурдюков из отбитой баранты. Ничего бы лучше и не надо: два бурдюка на лошадь вьючатся удобно и сами по себе гораздо легче деревянных бочонков. Не следует ли из этого, что фразу: «Кавалерия не имела бы возможности оказать им (кабардинцам) действительную помощь водою, по недостатку посуды, в которую могла быть набрана она из колодцев Орта-кую», — надобно понимать именно так, что недоставало и бурдюков?..

Плохо же рекомендует это заботливость Маркозова о вверенном ему отряде!

Сомнение в возможности для пехоты дальнейшего движения оправдалось весьма скоро. Сделав обычный привал до 5 часов вечера, кабардинцы двинулись далее, но не могли дойти даже до места, где был привал кавалерии. Эшелон растянулся на целый десяток верст, усеяв путь палыми верблюдами и баранами. Люди пили без меры: казалось, сколько ни дай им воды, жажда их не утолялась.

К этим-то несчастным обращались теперь казаки с надеждою освежить запекшиеся уста, пересохшее горло и горевшую грудь хотя каплею воды. Это была мольба богача, обращавшегося к Лазарю!

Казаки выступили с ночлега еще до рассвета, выслав вперед команду из 30 человек, наиболее сохранившихся. Люди эти должны были спешить, сколько можно, к пехоте и отвезти командиру эшелона приказание: выслать навстречу кавалерии сколько-нибудь воды, а все пустые бочонки отправить с верблюдами к колодцам Бала-Ишем для подвоза оттуда воды в лагерь.

20 апреля останется навсегда памятным всем участвовавшим в походе. Мы постараемся сохранить для грядущих поколений все яркие краски, которыми так живо и так страшно обрисовано его высочеством ужасное положение отряда.

Пусть эта грозная картина служит предостережением будущим начальникам степных экспедиций: не предпринимать похода на авось, без заботы о хлебе и воде, не торопиться перехватить лавры из-под рук других отрядов, не жертвовать для этого удобным, хотя и более кружным путем, и не ставить таким образом на карту честь отечества, славу оружия и жизнь подчиненных.

Итак, казаки, еще почти ночью, с трудом поднялись с места и кое-как тянулись до рассвета. Но с первыми же лучами солнца почувствовался зной, едва ли не более тягостный, чем накануне. Пусть припомнит читатель, что 16-го числа кавалерия сделала до 120 верст, 17-го ходила на рекогносцировку, 18 и 19-го становилась на ночлег в 12 часов ночи, а поднималась через два-три часа, пусть припомнит, что кавалерист должен еще убирать лошадь, что отдых с 11 часов утра до 4-х вечера на солнцепеке — не отдых… Припомнив все это, легко будет представить себе степень усталости людей; о непоенных лошадях и говорить нечего!

С наступлением жары последний порядок исчез… «Люди падали в изнеможении на каждом шагу, и многие почти в бесчувственном состоянии… Помочь уже было нечем, коньяк весь истощился… Те, которые в состоянии еще были двигаться, побросали по дороге почти всю свою одежду и даже оружие…» Поснимали даже сапоги и шли в одних рубахах… даже без исподних. Некоторые, совсем голые, рыли ямы и ложились, ища тени и влажности.

Напади в это время человек двадцать туркмен, и позорный плен ожидал всю эту когда-то лихую кавалерию. Этим позором Россия была бы обязана Маркозову. Люди, оставленные по пути накануне, и теперь едва передвигались. Так, вразброд, еле живые, с потухшим взором, с поникшею головою, с отчаянием в сердце, плелись нога за ногу бедные казаки, под мертвящими лучами безжалостного солнца…

Но вот показались верблюды: один, два… одиннадцать. Это вода, высланная кабардинцами… Передние прибавили шагу и, сойдясь с караваном, бросились к вьюкам… Тут Маркозов наконец пригодился: он сам стал раздавать воду, «употребляя все усилия, чтобы сохранить при этом хоть какой-нибудь порядок». Но вода и так-то была весьма дурного качества, а тут еще она согрелась чуть не до степени кипятка, — понятно, что она помогла мало. Положение кабардинцев было едва ли не хуже. Выступив в этот день с рассветом, они вынуждены были остановиться уже на седьмой версте… Было только 7 часов утра, а уже изнурение было полное: весь отряд, как только стали на привал, повалился в растяжку, кто где стоял; с трудом можно было расшевелить и поднять человека… «Лагерь и верблюды более не охранялись: часовые, побросав оружие, лежали без движения на своих постах, более крепкие из них возвращались в лагерь, вымаливая воду, чтобы хоть несколько утолить мучительную жажду, и оставались совершенно равнодушными даже к угрозам наказания, по законам военного времени, за оставление часовым своего поста».

Все знают, какое это наказание: смертная казнь расстрелянием…

Что такое двенадцать пуль для человека, который и без того готов отдать жизнь за двенадцать капель воды! Прямой расчет: смерть более скорая и менее мучительная, чем от жажды, палящей все внутренности и ничем неутолимой!

Дисциплина говорит: умри мучительною и медленною смертью, но только на своем посту. Да, она говорит это, она неумолимо карает за нарушение этого требования, но она говорит это человеку, говорит солдату, а есть предел, за которым уже нет ни человека, ни солдата, — это смерть!..

Скажите трупу: отчего ты лежишь в моем присутствии и не отдаешь мне чести? Он не слышит, не понимает и не боится… Дисциплина, одухотворявшая это тело, заставлявшая его двигаться, думать и не думать, как и когда прикажут, — эта вторая душа, — отлетела вместе с первой.

Не думаете ли вы, что все эти часовые, лежащие без чувств на своих постах и которых никак нельзя даже растормошить, потому что для этого надобна медицинская помощь, а не встряска, не толчки, не думаете ли, что это все живые люди? Не думаете ли, что они понимают, сознают свои действия, что они поэтому ответственны? Горько или, вернее, жестоко ошибаются те, которые так думают!

Кто эти жестокие люди? Это те, которые испытывали в жизни только одну жажду: перед стаканом шампанского!

Кто сам умирал в знойной степи, рядом с бочонком воды, которая уже не утоляет жажды, тот смотрит иначе: ни один злосчастный часовой расстрелян не был. Люди, очевидно, находились в состоянии полной невменяемости.

Нам памятны те разноречивые и подчас красноречивые толки, которые обошли все военные и невоенные кружки, когда в газете «Кавказ» появилось подробное и правдивое, без всякого сглаживания и лицемерия, описание неудачного похода красноводского отряда.

Уныние одних, злорадство других: «Вот вам хваленая кавказская армия… вот каковы новая дисциплина… позор, позор!» «Русский Инвалид» отнесся к делу, как институтка: скромно потупил очи и красноречиво умолчал о всех наиболее красноречивых фактах.

Время идет вперед и никого не ждет: кто отстал, перестает понимать смысл событий.

Умалчивать о том, до чего довели непосильные испытания даже таких молодцов, как кавказцы, значит оказывать им медвежью услугу. Когда читаешь о казаке, бросающем почти всю одежду и даже оружие, когда читаешь о кабардинце, уходящем с часов вымаливать себе каплю воды, то ни одной секунды не думаешь о безнравственности этих людей, об отсутствии дисциплины и т. п., — а напротив, содрогаешься от ужаса, представляя себе страшную картину бедствий, которые были в состоянии сломить даже терских казаков, даже кабардинцев!

Не подумает ли кто, что это единственный в своем роде пример? Что только наши кавказцы «оплошали»?

История редко упоминает о таких случаях, это правда; но тут виноваты разные институтки, опасающиеся за «честь оружия», если они откровенно расскажут дело. Честь оружия не померкнет от тропического солнца.

Преклониться пред неодолимыми стихиями — не значит преклониться пред неприятелем, и слава кавказцев вынесет правдивый рассказ, не прибегая к уверткам! Сами же кавказцы и рассказали все, как было. Честный человек поймет и оценит этот поступок.

В лагере кабардинцев к трем часам пополудни воды уже не стало… К счастью, посланные с верблюдами в Бала-Ишем, казаки дали знать, что колодцы всего в 15 верстах и не засыпаны, что воды много и хорошего качества. Туркменский аул, сидевший на этих колодцах, немедленно откочевал. Туда потянулись и все казаки, обманувшиеся в надежде найти у пехоты воду… Путь к Бала-Ишему представлял ту же картину борьбы последней энергии человека с непрерывными препятствиями, подавляющим зноем и усталостью. Только к 5 часам вечера начали подходить в лагерь кабардинцев посланные за водою верблюды. К 9 часам подвезено было всего до 230 бочонков и 50 бурдюков, т. е. до 1300 ведер. Часть воды была тотчас отправлена навстречу все еще подходившим казакам. Некоторые из них едва могли добраться до лагеря, другие потянулись к Бала-Ишему.

«Привезенная вода несколько освежила людей; можно было по крайней мере набрать хотя один взвод, правда, едва способных держать оружие; взвод этот был отправлен к Бала-Ишему на случай нападения на потянувшихся туда казаков».

Факт весьма красноречивый: из шести рот пехоты и команды саперов, отдыхавших с 7 часов утра, едва набралось к вечеру 60 человек, способных к движению!

Составитель статей для «Военного сборника» о хивинской экспедиции, переделывая текст официальных донесений и отзывов, изложил приведенную цитату так: «Привезенная вода несколько освежила людей. Тотчас же был сформирован из наиболее сохранивших силы казаков один взвод, который и направлен к Бала-Ишему, на случай нападения на потянувшихся туда одиночных казаков».

Может быть, так и лучше, но следует придержаться официального сообщения, тем более что в лагере оставались только те казаки, которые совершенно не могли идти далее и преимущественно пешие; конные же, понятно, спешили к колодцу, чтобы спасти лошадей. Ясно поэтому, что не из казаков набирали сборный взвод. Задним эшелонам, выступавшим с Игды 19-го и 20-го числа и шедшим также весьма неуспешно, приказано было вернуться назад, а кабардинцы должны были перейти к Бала-Ишему.

21-го числа, около 4-х часов утра кабардинцы, с ночевавшими у них пешими казаками, поднялись в поход. Но так как за верблюдами смотрели нижние чины, по недостатку погонщиков, и как по случаю крайнего утомления люди не загнали с вечера верблюдов, то пришлось употребить немало времени, чтобы собрать рассеявшихся животных. «Многие из офицеров вынуждены были сами собирать и загонять к ротам ходивших на пастьбе баранов и верблюдов».

Недостаток погонщиков происходил оттого, что большая часть верблюдов была добыта силою. Пришлось приставить к ним солдат. Но как самое простое и немудреное дело может быть более или менее легким, смотря по тому, как за него взяться, как приноровиться, то весьма понятно, что непривычные к обращению с верблюдом, неопытные в деле вьючки солдаты тратили напрасно и силы, и время, где достаточно было какой-нибудь неведомой для них сноровки.

Поднять упавшего верблюда, поправить съехавший вьюк, перетянуть арканы — все это повторялось на каждом шагу и страшно утомляло людей.

Казалось бы, отчего не добывать силою и погонщиков? Взятые на Игды 267 пленных (раненые 21 чел. не в счет) — вот бы и пригодились! Вся штука в том, что отряд и сам голодал, посеявши дорогой множество провизии, а 267 лишних ртов — чистое разорение.

Пока офицеры гонялись за баранами и верблюдами, время уходило, а для сбережения сил надобно было торопиться, пройти «холодком» как можно больше, — что уж за ходьба, когда взойдет солнце! К «лучезарному светилу дня», к «величественному Фебу» люди относились даже с ненавистью.

Пришлось выступать не всем частям вдруг, а какая когда поспеет: последние роты тронулись только около 5 часов утра.

И так, волей-неволей Маркозову пришлось таки последовать благоразумному совету туркмен-проводников! За его упрямство, однако же, наказан не он… С восходом солнца наступил почти такой же палящий зной, как и накануне; определить температуру было нечем: 20-го числа все термометры, какие были в отряде, полопались.

Около 8 или 9 часов эшелон добрался до благословенных колодцев, растеряв на пути более ста человек, не имевших сил идти за другими, хотя дорога была несравненно легче прежней. Путь обозначался вереницей павших накануне казачьих лошадей.

В эшелоне Козловского отсталым не давали воды, в виде наказания за нерасчетливую трату воды… В кабардинском батальоне на привале дали по котелку воды, а в сборной роте — по 9 крышек. Тут получена записка Маркозова: «Идти на Бала-Ишем». Пошли… На 9-й версте новая записка: «Идти на Орта-кую». Свернули… но сбили проводников поворотами вправо и влево без дорог. Они объявили, что ночью собьются. Стали на ночь, пройдя 10 верст. Оказалось, что кол. Бала-Ишем всего в 15 верстах от ночлега! Туда маркитант и отправил свих верблюдов за водой. Эта вода и пригодилась отступавшим полуголым казакам. Навстречу им Козловский послал сначала 12, потом еще 10 бурдюков, да по 2 чел. от роты с водой и по 5 верблюдов для подвозки больных. Сюда прибыл и Маркозов. Сборная рота из лучших людей имела только 6 человек, годных на службу… К 10 часам вечера пришла с Бала-Ишема стрелковая рота, посланная за водой. Люди ожили и на другой день потянулись к Бала-Ишему.

В Бала-Ишеме была немедленно произведена перекличка казаков; не оказалось на лицо 15 человек. Тотчас послана была команда из 20 казаков, посаженных на верблюдов, и караван из 15 вьюков с бурдюками, наполненными водою, и с различными медикаментами. Караван этот должен был проследить весь путь казаков от лагеря до Орта-кую.

Часам к 5 вечера команда эта воротилась, но привезла с собою только 11 человек, подобранных на дороге в бессознательном и почти бесчувственном состоянии. Привезено было и брошенное оружие, не забыта и одежда.

К этому же времени вернулись к отряду и те трое «искателей воды», Ата-Мурад и др., которые были посланы еще в ночь с 19-го на 20-е число искать колодца Орта-кую. Замучив на дороге своих лошадей, из коих одна даже пала, они оставили остальных на колодце, а сами пошли назад пешком, но придя к месту ночлега около 6 часов утра, не застали там уже товарищей. Поэтому им пришлось снова пройтись до колодцев, чтобы забрать оставленных там лошадей. Вечером 20-го тут собралось 6 человек — вот все, что дошло до Орта-кую из маркозовского отряда.

Колодцы оказались приблизительно верстах в десяти от места последней остановки сотен. Если бы знать да ведать, не пришлось бы казакам тащиться с непоеными лошадьми назад столько верст! А знать и ведать обязан был Маркозов, хвалившийся, что этот путь он знает!

У колодцев были видны следы туркменской кочевки, только что оставившей место. Колодцы, числом 4, засыпаны не были; воды в них достаточно и хорошего качества.

Который уже это колодезь, откуда снимается туркменская кочевка перед приходом русского отряда?

Отчего туркмены не засыпали ни одного колодца?

Надобно знать, что такое степной колодезь, чтобы ответить на этот вопрос. Колодезь — это спасение, это новая жизнь, это святыня, и никогда святотатственная рука кочевника не поднимется на эту святыню! Только пришлый, чужой, которому не придется два раза в жизни пить из того же колодца, только тот, пожалуй, не пощадит этой святыни, обманув этим не одну надежду, погубив, может быть, не одного несчастного, собиравшего последние силы, чтобы добраться до заветного урочища!

Кочевнику самому вода необходима. Рыть колодцы и обделывать их деревом в совершенно безлесной стране — стоит иногда так дорого, что за дело принимаются почти исключительно только богачи и большею частью по обету.

Устроить в пустыне колодезь есть дело богоугодное, святое, и потому предпринимается обыкновенно по случаю какой-нибудь семейной радости: рождения сына, выздоровления любимого человека или по случаю удавшегося дела. Такой колодезь навсегда сохраняет имя своего строителя, и вот почему много колодцев носят одно и то же название.

Нам случалось проникать в такие места степи, где до того времени ни разу не видали военную фуражку, и никогда ни один колодезь не был засыпан, хотя нередко мы заставали хвост снявшегося аула и страх кочевников был очевиден.

Если кто засыпает иногда колодцы, так это буран. Целые холмы песку переносит буря с места на место, и случалось при этом видеть заваленный перекатившимся бугром колодезь и множество погибших около него баранов, которых отрывали из-под песку шакалы и волки.

За все время похода мангышлакского отряда только один колодезь был неисправен: это один из 3-х колодцев Уч-Кудук, из которого вынули гнилого козла, но и то могла быть только простая случайность: козлы карабкаются на ограду колодца и легко могут свалиться сами. Такое предположение тем основательнее, что другие колодцы рядом были исправны. Здесь редко где встретится одиночный колодезь, — разве уж очень глубоко копать и потому дорого обойдется другой, а то всегда целая группа: иногда 6, даже 10. Понятно, что сюда и собираться может больше народа. В других отрядах колодцы попадались тоже не испорченные. Туркестанский отряд на колодцах Алты-кудук (шесть колодцев) три дня пил изо всех, а при очистке в одном из них нашел совсем гнилой, облезлый труп собаки… Это был единственный случай.

Это объясняли тогда тем, что хивинцы будто бы нас не ждали, не думали, что мы дойдем, и прочее, но, кажется, справедливее будет признать, что порча колодцев — не в обычае народа. Как у нас многие средства почитаются бесчестными (отравление припасов, подослание убийц к неприятельскому полководцу и проч.), так и здесь кочевник не посягнет на колодезь. Он вероломен, поклянется вам на Коране в вечной дружбе, будет есть ваш хлеб и при первом случае украдет вашу голову, но колодца не отравит, не засыплет, и это по весьма простой причине: колодезь нужен ему самому.

А чтобы в пику врагам обречь себя на погибель, — до этого кочевник еще не возвысился.

Все это очень просто и, конечно, потому именно не пришло в голову начальнику красноводского отряда, когда он высказывал опасение за существование кол. Бала-Ишем.

Возвратившиеся три «искателя» Орта-кую сообщили также, что они нашли и тех 4-х казаков, которых не хватало по списку. Несчастные лежали в стороне от дороги и не имели сил подняться; им дали воды и хлеба, но взять с собою не могли, так как нести их на себе были сами не в силах, а посадить четверых на двух лошадей, которых и то приходилось тащить за повод, было бы безрассудно… При них оставили казака, который случайно набрел пеший также на Орта-кую.

Послана была новая партия с верблюдами и водой для разыскания погибавших, которые и доставлены в лагерь утром 22-го числа, в бесчувственном состоянии: они были поражены солнечным ударом. До самого Красноводска их везли на верблюдах; один скоро умер.

Пролежать трое суток в степи — не шутка!

Весь день 21-го числа был посвящен оказанию помощи людям, пораженным в значительном числе солнечными ударами, а также страдавшим потерею сил.

Изнурению людей способствовало немало еще и то обстоятельство, что жара последних четырех дней отнимала всякую охоту и всякую возможность к принятию какой бы то ни было пищи.

Хотя найденная в изобилии вода и освежила истомленных людей, но как жара нисколько не уменьшалась, то отправление караульной службы становилось весьма затруднительным.

В видах сбережения людей смена часовых производилась возможно чаще, и кроме того «найдено было необходимым выставлять на каждое сменявшееся звено их по бочонку воды».

Поверены были и лошади. Оказалось, что от Игды до Бала-Ишема пало 86 строевых казачьих и много офицерских лошадей. На самом Бала-Ишеме пало еще около 40 казачьих коней. Не поторопились ли казаки напоить их? После долгой истомы ни одно животное не следует поить вволю. Как ни жаль отнять ведро от бедного коня, этого верного друга и товарища, умоляющего вас своими кроткими, впалыми глазами, но вы должны пощадить его и… отнять воду! Иначе — смерть…

Сомнение в возможности дойти до Измукшира, в возможности продолжать движение к Хиве стало закрадываться в душу большинства участников экспедиции. Безводный переход к Ортакую, стоивший уже стольких жертв, затем пятьдесят верст до Даудура и, наконец, 7 мензилей до Измукшира, отнимали всякую охоту сделать новый опыт и всякую надежду на успех.

Неудачная попытка пройти к Ортакую, между прочим, научила как следует считать туркменские «мензили». Двигаясь по безводной пустыне, туркмены, как видно, увеличивают переходы с целью пройти пустыню как можно скорее. Поэтому мензили не везде одинаковой длины, и если бывают в 20 верст, то бывают и в 30. Приняв эту норму, получим для расстояния между Даудуром и Измукширом по крайней мере 200 верст!

Но если и 90 верст отряд пройти был не в силах при том количестве бурдюков и бочонков, какое имелось в его распоряжении, то уж на 200 верст и посягать не стоило!

Потеряв в три дня четвертую, часть кавалерии, сколько бы пришлось потерять ее в 10 или даже в 12 дней марша? Очевидно, что, не поя коней, потеряешь их всех уже на пятый день. Для верблюдов также не в чем было брать воды, и вряд ли бы хоть один из них дошел до Измукшира.

На пути от Игды к Ортакую ни лошадей, ни верблюдов не поили, воду берегли только для людей, а все-таки ее не хватило более, как на 2 ¹/₂ дня!

Итак, из-за одного уже недостатка бочонков и бурдюков надо было отказаться от дальнейшего похода.

Скажет кто-нибудь: «Да ведь ходят же тут туркмены и по той же безводной пустыне!»

Ходят, но зато запасаются вдосталь водою, чтобы ее хватило всем, не только людям, но и животным. Вода не лакомство, а насущная необходимость, и потому туркменская кочевка, караван или партия барантачей возит с собою колодцы… в бурдюках! Кроме того, если идет перекочевка, то при массе верблюдов все они навьючены легко, а если идет караван, то берутся только хорошие верблюды, а не калеч.

Если бы и Маркозов разделял этот взгляд и считал бы воду не лакомством, а предметом первой потребности, то каждый эшелон должен бы поднять с собою по три колодца на каждый переход, следовательно, на 7 или, вернее, на 10 переходов от Даудура к Измукширу надобно было бы везти с собою около 30 колодцев. Так как набрать столько воды в раз с одного Даудура невозможно, то понятно, что эшелон должен был бы раздробиться на мелкие части и выступать, например, поротно. Особенной опасности предстоять не могло, потому что в безводной пустыне и неприятелю сторожить нас было бы трудно, а вдобавок туркмены со своими стрелами всегда уступят «честь и место» нашей винтовке!

Самое же главное — это очевидное нежелание их затевать ссору. Все рассказы Маркозова, в официальных донесениях его, что туркмены спешили на помощь к Хиве и не пошли только потому, что он отнял у них верблюдов, имеют в наших глазах совершенно другой смысл: туркмены рады были уйти хоть к черту, именно потому, что у них отнимали верблюдов! Персидская граница их не спасла, они бросились в степь и тут действительно нашли спасение. Несколько оплошных аулов, правда, попались, но это весьма слабая потеря для целой массы народа.

Что ограбленный до нитки кочевник юлит и вертится вокруг отряда, чтобы добыть назад своих верблюдов, это весьма естественно и совершенно законно: если мы практикуем с дикими право силы, то должны помириться и с правом частной войны. Каждый туркмен вел свою маленькую войну и сам за себя. Если, при нападении на аул, мы встречаем толпу, то это весьма понятно; если эта толпа защищает своих верблюдов и баранов, то это опять-таки совершенно понятно и законно. Какой, например, мы имели резон отнять все имущество, «расчебарить», как говорится, аулы, сидевшие на Игды? Где же им сидеть, как не на воде! А что они кочуют в степи, когда в ней есть корм, то это их старинное право; самые колодцы они копали именно для этой цели, а никак не для русского отряда!

Итак, резон простой: «Нам нужны верблюды и бараны, — давай добром, коли честью просим, а не то…»

Туркмены теперь очень хорошо знают, что следует после «а не то», и благоразумно снимаются с колодцев при нашем приближении!

Это ли союзники Хивы?

Да мы собрали бы горящие угли на голову хана, если бы нагнали в его ханство всех туркмен и киргизов: со своими стадами они, как саранча, объели бы все ханство в самый короткий срок! Кочевка есть вопрос жизни и смерти. Вольный степняк вступает в подданство, платит подати — только не гони его с пастбищ. Зимой ему надо кочевать в другом месте, часто в пределах другого государства, он и там платит дань, его уже поджидают сборщики!

Никто никого на свою кочевку даром не пустит, и потому каждый род кочует на своем месте, закрепленном за ним «давностью». Баранты, междоусобия и бесконечное кровопролитие явились в степях именно вследствие нарушения границ летовок и зимовок. Род, права которого нарушены, отгоняет скот — барантует… и пошла усобица на много лет: счеты растут и путаются.

Не то ли же самое делается и у нас: землевладелец, увидав на своих хлебах, на своих лугах чужую скотину, без дальних околичностей загоняет ее в свой хлев и требует выкупа за потраву. Та же баранта и так же нередко сопровождается драками.

Заатрекские туркмены летуют по сю сторону Атрека, т. е. в наших пределах. Они, значит, двоеданцы. Бить их и грабить за то только, что они не остаются за Атреком, не только несправедливо, но и противозаконно. Мало того — бесчеловечно. За Атреком нужда может продержать их всю зиму, да и то скот к весне еле жив. Волей-неволей они должны искать новых пастбищ, иначе весь скот их погибнет, а затем придется гибнуть и им. Потянулись туркмены на летовки, а на пути стерегут их русские отряды — берут свою долю со скота! Туркмены переменяют путь, идут в обход — новая беда: их обвиняют в намерении перейти к неприятелю!..

Несомненно, читатель видит теперь, что все обвинения против туркмен — явная натяжка, имевшая целью, во-первых, оправдать насильственные меры, принятые красноводцами для добывания верблюдов и порционного скота, а во-вторых, найти в этом особенную заслугу: туркмены-де отказались от союза с Хивою, и потому задача оренбургского и туркестанского отрядов значительно упростилась!

В глазах туркмен красноводцы, а за ними, значит, и все русские, просто-напросто барантачи, и если при отступлении Маркозова туркмены все время сопровождали отряд и беспокоили его, то это совершенно естественно: так слабые ласточки преследуют коршуна…

И так на большой безводный переход, если его начинаешь не с реки, а с колодца, нельзя посягать большими эшелонами. Так как никаких средств не хватило бы тащить с собою столько воды, сколько нужно, то пришлось бы все бочонки и бурдюки целого отряда отдать в один первый эшелон, который, перешагнув безводную пустыню, переслал бы эти сосуды назад ко второму эшелону и т. д. Это заняло бы много времени, но это единственное средство.

Отряд мог бы это сделать, но… у него не хватило бы хлеба! Как, и хлеба?! Да, такова действительность…

Казалось бы, какая простая задача: измерь циркулем расстояние по карте, прикинь на неверности, на рельеф местности, сосчитай затем, сколько будет переходов, сколько надо дать дневок, и получишь число дней марша. Ты знаешь, ты должен знать, коли носишь мундир Генерального штаба, сколько полагается сухарей, крупы и прочего на каждого солдата. Если в пути надобно пробыть два месяца и придешь прямо к магазину — бери продовольствия на два месяца, а если придешь к степному колодцу, где не достанешь ни зерна — бери на три или на четыре. Далее — простая арифметика: по числу людей узнаешь число пудов продовольствия, по числу пудов узнаешь, столько надобно верблюдов. Введя в задачу, что верблюды слабы и что кроме хлеба надобно еще везти с собою воду, а для казаков еще овес, — число верблюдов и определится. Если их недостает, если бочонков для воды мало, если провианта только на два с половиною месяца, когда надо на четыре, — ясно, что идти нельзя, или придется уменьшить отряд наполовину.

Маркозов хвалился, и все были уверены, что он придет раньше всех, — значит, рассчитывать на чужой каравай было нечего. В Измукшире никто ему запасов не приготовит, — значит, и на дальнейшее движение он должен был иметь свои собственные запасы. А между тем он берет сухарей только на 2 ¹/₂ месяца, а крупы только на 2 месяца!

138 вьюков сухарей или двухнедельный запас был брошен первыми эшелонами тотчас по выступлении из Чекишляра, и отряд имел уже всего довольствия поровну: как раз на два месяца!

Но в два месяца дойдешь только до Измукшира и то с одним первым эшелоном, остальным с пересылкою сосудов пришлось бы сосредоточиться у этого колодца разве через месяц. Чем же кормить людей?

Отряд выступил из Чекишляра 19 марта, 21 апреля был на Бала-Ишеме; если бы 23-го он продолжал движение, то 26-го был бы на Орта-кую; здесь дневка. 30-го на Даудуре, и здесь надобно дождаться всех эшелонов, чтобы отобрать у них бочонки. Последний эшелон мог бы прийти только через 6 дней (ему ведь начинать от Игды), значит, 6 мая мог бы тронуться первый эшелон и 19-го прийти к Измукширу. Как раз в этот день съедается последний сухарь!

Что же дальше?

Кажется, ясно: голодная смерть!

Оренбургский отряд в этот день выходил из Ходжейли к тому месту, где значится по картам никогда не существовавшая крепость Бенд. Туркестанский отряд только что начал переправу через Аму-Дарью у Шейх-арыка. Ни тот ни другой отряды, очевидно, ничем бы помочь не могли: один был в трехстах, а другой в четырехстах верстах!

Если нижние чины не знали, насколько они обеспечены, то начальники частей, конечно, не могли этого не знать, а сам Маркозов должен был знать еще в Чекишляре, что до Измукшира он не дойдет.

Не следует ли из этого, что все рассуждения вслух о легкости предстоящей расправы с Хивою были простою комедией? Маркозову разрешалось выступить только в том случае, когда он может по числу наличных верблюдов взять 10–12 рот, он и берет их 12; позволялось выступить не иначе, как с запасом довольствия на 2 ¹/₂ месяца, — он и берет такой запас. Если войска кинули тотчас же на дороге полумесячную пропорцию, он не виноват!

Кто же виноват, что с таким числом и таких верблюдов, которых едва хватило бы на отряд в 4 роты, двинуто было двенадцать рот?

Четыре роты с артиллерией и кавалерией легко пройдут там, где завязнет полк. А с Хивой могли бы управиться и эти четыре роты.

Итак, хлеба в отряде не хватало на дальнейший поход. Оставалось возвратиться в Красноводск, куда все-таки пришлось бы добраться разве к 14 мая, то есть только что в пору.

Тут и рассуждать нечего: дело было ясно, как день. Маркозов, однако, собирался идти дальше с частью отряда и велел уже Левису отобрать доброконных казаков, назначил с собою 5 рот и дивизион горной артиллерии, но против этого заговорили все главные начальники его эшелона… (Гродеков, с. 117).

Маркозов, однако же, хотел соблюсти весь декорум. Собран был военный совет из наличных начальников частей первого эшелона и чинов отрядного штаба — набралось 10 человек: подполковники князь Чавчавадзе и Левиз-оф-Менар, майор Козловский, капитан Мерковский, флигель-адъютант Милютин, капитан Ореус и штабс-ротмистр Корсаков (оба адъютанты главнокомандующего), врач Биейко и капитан Семенов.

Что можно было предложить при тех обстоятельствах, в каких находился отряд?

1) Идти к Орта-кую или Даудуру и послать оттуда нарочных к оренбургскому или туркестанскому отрядам с просьбою выслать воды и хлеба.

2) Сосредоточившись у Даудура, выслать в Измукшир только две роты при двух орудиях, передав им все бочонки отряда и возложив на них заботу, как выручить остальной отряд.

3) Оставаясь на месте, дать знать в Красноводск, чтобы оттуда подвезли продовольствие.

4) Возвратясь на Игды, повернуть на колодцы Динар и отойти к Кизил-Арвату, где снова приняться за реквизицию, добывая на этот раз продовольственные припасы.

5) Возвратиться без дальних околичностей в Красноводск.

Но об оренбургском и туркестанском отрядах не было никакого слуха,[49] и если бы их что-нибудь задержало (как это и случилось), то красноводцам пришлось бы плохо на Даудуре, а ротам, посланным в Измукшир, трудно было бы и отступить. Хлеба уже не было бы ни крошки.

В Красноводске невозможно было бы достать верблюдов для перевозки провианта — значит, и третье предположение не годилось.

На дороге к Кизил-Арвату приходилось одолеть стоверстный безводный переход от Игды до Динара, по бугристым пескам. С людьми, сильно пострадавшими на переходе к Орта-кую, рисковать еще на сто верст при такой жаре казалось безрассудно. Опасались потерять множество «верблюдов, остальных лошадей и самих орудий, которые пришлось бы бросить на дороге». Кроме того, самая надежда на добычу в окрестностях Кизил-Арвата не имела никаких серьезных оснований, да и с пешими казаками за туркменскими аулами не угонишься.

Оставалось одно: возвратиться в Красноводск. Вопрос так и был поставлен ребром: идти ли вперед? Да или нет? Все, кроме Мерковского, объявили нет.

Обратное выступление первого эшелона к Игды было назначено на 22 апреля в 4 часа вечера. По сборе отряда оказалось, что около 100 чел. казаков и более 100 пехотинцев, вследствие потери сил и солнечных ударов, не могли уже двигаться… Их пришлось уложить в носилки и навьючить на верблюдов, а то и просто привязывать ко вьюкам без носилок.

Итак, опыт степного перехода без запаса воды не удался. Потеря отряда, не говоря о верблюдах и офицерских лошадях, состояла: из 126 павших строевых лошадей и до 200 выбывших из строя людей.

Из числа этих больных умерло в пути только трое. Интересно бы знать, как отозвалась апоплексия на оставшихся в живых? Нельзя, конечно, отрицать, что их здоровье тронуто. Некоторый свет на это дело мерцает у Гродекова: в Красноводске в 3 месяца из 3-х рот умерло 29 человек, о тех же, которые были отправлены на Кавказ в свои штаб-квартиры, сведений нет.

Движение до кол. Игды несколько замедлялось сильнейшим встречным ветром, поднимавшим целые тучи песку, которыми совершенно затмевалось солнце. Но это обстоятельство спасало людей от непосредственного действия палящих лучей, а движение воздуха было все-таки лучше неподвижной духоты предшествовавших дней. Поэтому люди шли несколько бодрее и не в такой степени томились жаждою. Зато верблюды и лошади падали в значительном числе; последних брошено было еще 40 штук.

По дороге валялось множество баранов и верблюдов — след проходивших тут ширванского, дагестанского и самурского эшелонов.

Усиленному падежу скота немало способствовало то обстоятельство, что показавшийся было в изобилии подножный корм весь выгорел в последние дни. Много пало еще скота на трудных переходах от Игды до Джамала. Затем остальную часть пути отряд, несмотря на зной и утомление, совершил уже довольно благополучно.

14 мая в Красноводск вступил последний эшелон. Поход был кончен.

Из 3614 верблюдов едва дотащились до конца 800 штук; у Гродекова показано, однако, 1414; какая цифра вернее? Из 457 лошадей пало 143, да в Красноводске до июня еще 34.

Все части войск, по приказанию его высочества, были перевезены на Кавказ и распущены по штаб-квартирам. В Красноводске оставлен лишь небольшой гарнизон, около 3-х рот. Оставшееся излишним от прежней заготовки довольствие и пришедших с отрядом верблюдов приказано было перевезти на судах в Киндерли для доставки мангышлакскому отряду. В это время мангышлакский отряд уже не нуждался.

Спрашивается теперь: для чего ходил Маркозов?

Если он думал дойти до Измыкшира, то ему надобно было взять меньше войск. Если думал сделать демонстрацию, — незачем было так далеко заводить отряд. Каждый гимназист без труда разочтет, что со средствами, какими располагал отряд, невозможно было идти далее кол. Игды обыкновенным порядком, а далее Даудура — и никаким порядком, за неимением хлеба, а также достаточного количества бочонков и верблюдов. Ничем разумным мы объяснить себе не можем этого крайне опрометчивого и рискованного предприятия. Разве предположить, что Маркозов надеялся вызвать на себя какую-нибудь хивинскую партию, расчесать ее и вернуться не с пустыми руками? Но ведь отступление даже и после удачи наши азиатские деятели не уважают.

Еще в Маркозове понятно это нетерпение идти скорее и во что бы то ни стало: ведь он два года ждал экспедиции, два года колесил по степи — надо же вознаградить себя за это. Но как допустил это Золотарев, присланный именно для того, чтобы обуздать излишнюю предприимчивость Маркозова и не дать ему двинуться очертя голову? Ведь он застал еще в Чекишляре последние эшелоны отряда, видел, как плохи и ненадежны верблюды, знал, что бочонков мало, зачем же он деликатничал? Стоило ему проехать вслед за выступившими уже частями 23 версты, и он увидал бы брошенные 138 вьюков!

Итак, к чему же привели Маркозова все несправедливости его относительно туркмен, все хлопоты его уйти в поход как можно ранее, с чем попало и как попало; к чему привела торопливость движения, не позволявшая ему сворачивать на попутный колодезь?

Упустив из виду самые азбучные требования военного ремесла и чуть не погубив отряд, Маркозов имеет, по мнению некоторых, ту заслугу, что послушался голоса благоразумия и отступил… Гродеков на crp. 113 второго издания своего труда говорит: «Это решение в его положении было единственно возможное и потому должно быть постановлено в заслугу Маркозову». Очень странная похвала… В «Материалах» сказано: «Нельзя достаточно выразить удивления и уважения к акту высокого благоразумия — решимости повернуть красноводский отряд назад…»

Неужели это заслуга? Или уж Маркозова считали совершенным идиотом, или не ожидали, чтоб он послушался голоса благоразумия?

Конечно, отряд беспрекословно бы двинулся, если бы было приказано, — и все равно, в какую бы сторону ни было. Другой вопрос: дошел ли бы он?

Читатель припомнит, в каком состоянии были люди, и сам легко ответит на вопрос.

Повторяем: было бы чистым безумием идти куда-нибудь, кроме Красноводска. Самое колебание, незнание, что делать, — уже дурная рекомендация.

К чему было созывать «совет десяти»? Надо было просто отдать приказ по отряду о возвращении в Красноводск.

Мы не можем не отдать должной справедливости войскам красноводского отряда, которые до конца исполнили свой долг, пока не легли на дороге полумертвые! 200 человек, привязанных, как неодушевленные предметы, по бокам верблюдов, служат красноречивым доказательством доблести кавказцев: один переход стоил генерального сражения.

Но если поплатились люди и животные, то дороже всех экспедиция обошлась беднякам-туркменам. Реквизиции по ту сторону Атрека дали 2200 верблюдов, примерно на 140 тыс. руб., а нападение при Игды стоило туркменам худо-худо 90 тыс. руб. (за верблюдов 75 тыс., за баранов 15 тыс.); им пришлось, таким образом, «в чуждом пиру похмелье».

В выигрыше остался, кажется, один только подрядчик Кар-ганов.

Сгруппируем теперь все причины неудачи похода чекишлярского отряда.

Первою следует считать плохую репутацию, заслуженную Маркозовым у туркмен в предшествовавшие годы: обещал платить за верблюдов и не платил, проводников вознаграждал скупо. На это указано нами в своем месте со ссылками на Гродекова. Отсюда невозможность достать верблюдов по добровольному соглашению и неимение достаточного числа проводников.

Второю причиною надо считать выбор починным пунктом похода Чекишляр, а не Белек или даже Красноводск, как ему предлагало и начальство кавказское.

Третью — необъяснимое стремление Маркозова во что бы то ни стало идти в поход, а как это разрешалось ему только в достаточных силах, а достаточные силы стояли в зависимости от соответствующего количества верблюдов, то он ставил в счет всяких верблюдов даже совершенно негодных, лишь бы выступить из Чекишляра. Начальство, таким образом, было введено в заблуждение и отряд выступил в более сильном составе, чем это можно было допустить по количеству и качеству годных верблюдов.

Четвертою — недостаточность заготовленных водоносных сосудов: бурдюков, турсуков и бочонков. Да и те, которые были заведены, везлись несколько переходов пустыми, пока колодцы встречались часто, чтобы не занимать напрасно верблюдов, а это привело к тому, что бочонки рассохлись, а меха на складках потрескались и воду не держали.

Пятою, что дойдя в 1872 г. до Игды и собрав расспросные сведения о дальнейшей дороге до границы Хивы, он не проверил их рекогносцировками и потому не знал истинного расстояния даже до следующих колодцев Орта-кую.

То, что сделал потом Скобелев, «сам-шост», проехав от Измукшира до Ортакую, могли сделать и в 1872 г. несколько проводников и офицеров. Маркозов считал такие рекогносцировки в пустынях неприменимыми, на том основании, что в зависимости от степени усталости расстояния будут казаться то больше, то меньше. Про часы, значит, забыл. И вот, не исследовав вовсе этой дороги, он уверял кавказское начальство, будто дорогу эту знает, а мангышлакской совсем не знает, и потому предпочитает идти из Чекишляра!

Шестою надо считать позднее начало похода. Оренбуржцы выступили зимою. По мнению первого красноводского начальника Столетова, безводное пространство до Измукшира надо проходить в дождливое время, никак не позже марта; значит, из Чекишляра надо выступить в начале февраля. Сам Маркозов по возвращении из рекогносцировки 1872 г. постоянно твердил начальству, что если выступить позже начала марта, то рискует вовсе не дойти до Хивы, и все-таки, когда добывание верблюдов вооруженною рукою задержало его долее предположенного времени, он выступает в конце марта и приходит к безводному пространству в самую жару — во второй половине апреля… Он знал, что ему предстоит 8 дней пути без воды, знал, что с собой поднять воду на 8 дней не может, и все-таки пошел на авось!

Седьмою следует признать неимение верблюдовожатых, но это уже вследствие самого способа добывания верблюдов силою. Поэтому вся тягость вьючения, а главное, пастьба этих животных, беготня за ними в жару по песчаным буграм ложилась на измученных и без того солдат. Правда, что под довольствие этих вожатых потребовалось бы еще до сотни верблюдов, но уж это неизбежное зло. Уход за верблюдами страшно изнурял людей: солнечные удары чаще всего и случались на пастьбе.

Восьмою причиною, довершившею злополучие отряда, — это движение кавалерии, по жаре рысью, на протяжении 120 верст, для захвата верблюдов у туркмен, прикочевавших к кол. Игды; после этого чрезмерного напряжения сил лошади уже не годились почти на службу, при скудной даче ячменя в 5 фунтов и без воды по суткам, а то и по двое… Если бы не это, кавалерия могла бы сослужить отряду немалую службу, разыскав колодцы Орта-кую, которые и были-то всего в 10 верстах от последнего привала, а затем подвозя навстречу пехоте воду.

Девятою, конечно, будет та, что Маркозов, считая от Игды до Орта-кую не более 70 верст, никаких особых распоряжений относительно воды не сделал.

Десятою — что Маркозов ни за что не хотел и не позволял свернуть на Бала-Ишем и провел отряд до 60 верст почти без воды, что и доконало войска.

Одиннадцатою, и весьма важною причиною, по которой отряд не мог бы идти дальше, надо считать страшный падеж верблюдов: взяли их во время перекочевок, заморенных, голодных, седла для большей части их смастерили из чего попало, тяп да ляп, вьючить порядком не умеют… По пути разбросано было поэтому пропасть сухарей и крупы. Если бы отряд дошел до Измукшира и остался бы там в развалинах ждать, как приказано, то ему угрожала там голодная смерть. Когда отряд шел назад на Красноводск, то оттуда высылали ему навстречу сухари и ячмень за несколько переходов, хотя он по дороге мог еще и подбирать брошенные им припасы в передний путь.

Двенадцатою, и главною, надо считать ту, что Маркозов мечтал все о первенствующей роли своего отряда, а вторую и, тем менее, третью играть не хотел, торопился пожать лавры, к которым тянулись другие отряды, и заморил свои войска.

Словом, все делалось на авось, шло на авось и притом с лукавкой.

Тем не менее Маркозов получил благодарность… В приказе главнокомандующего по Кавказскому военному округу от 20 июля 1873 г. между прочим говорилось о происках хивинского хана и восстании на Мангышлаке, помешавших приобрести верблюдов для чекишлярского отряда, и что двумя смелыми переходами за Атрек «Маркозову удалось отбить у виновных до 2000 верблюдов, что с прежде бывшими в отряде составило до 3000 голов, весьма слабых от предвесенней бескормицы и без вожаков», что поэтому ему было предписано «движением по направлению к Хиве исполнить лишь то, что окажется возможным без риска и не подвергая отряд чрезмерным лишениям»; затем упоминалось о падеже верблюдов с первых же дней марта и неожиданной жаре… «Оказалось невозможным при средствах, имевшихся в отряде, поднять запас воды в размере крайней потребности. Поэтому полковник Маркозов принял на себя весьма тягостное для него, для всего отряда и, должен сказать, для всей кавказской армии, решение направить вверенные ему войска обратно в Красноводск. Но решение это в данных обстоятельствах было благоразумно и необходимо». В другом приказе по округу от 5 октября 1873 г. говорилось еще категоричнее:

«Приказом по округу от 20 июля сего года, № 159, я благодарил красноводский отряд за заслуги его при движении минувшею весною до колодцев Игды, по направлению к Хиве, нижних чинов за самоотвержение, твердость и энергию, с какими переносились ими труды и преодолевались препятствия, а офицеров и всех начальствующих лиц за то, что своим примером и участием они поддерживали нравственные силы подчиненных и облегчали их страдания. В том же приказе выражено, что принятое начальником отряда, полковником Маркозовым решение направить вверенные ему войска обратно в Красноводск, при тех условиях, в которых находился отряд, было благоразумно и необходимо.

Полученные ныне из Хивы, чрез экспедиционные войска наши, положительные сведения еще более и окончательно удостоверяют, что степное безводное пространство, лежащее между колодцами Ортакую и Хивинским оазисом, в такие жары, в какие пришлось двигаться полковнику Маркозову, надо считать безусловно непроходимым для отряда войск, как бы обильно и соответственно потребностям ни было его снаряжение и в какой бы степени ни были до того сбережены силы людей.

Вполне убеждаясь, таким образом, что отступление означенного отряда с половины пути обратно в Красноводск ни в каком отношении не может быть поставлено в вину полковнику Маркозову; напротив, обращая внимание на то, что принятием решения повернуть отряд назад в такое время, козда неизбежность возвращения не успела еще фактически выясниться ни для войск, ни вообще для лиц, издали следивших за успехом движения, названный штаб-офицер обнаружил похвальную предусмотрительность и готовность, с полным самопожертвованием, принять на себя тяжелую ответственность, в видах исполнения долга и государственной пользы, — я считаю справедливым объявить в особенности полковнику Маркозову мою искреннюю благодарность за объясненное выше решение, чрез которое избавлен был красноводский отряд от тяжких и бесполезных потерь, неизбежно предстоявших ему в случае продолжения наступления еще хотя на несколько переходов, и сохранены были доблестные войска, отряд составлявшие, для дальнейшей службы Государю и Отечеству.

Подписал: главнокомандующий Кавказскою армиею, генерал-фельдцейхмейстер Михаил».

Однако же, как мы видели выше, даже и эта заслуга, т. е. решение вернуться назад, не принадлежит Маркозову: он, напротив, хотел идти дальше; решение же отступать принадлежит военному совету из чинов первого эшелона.

Со стороны Туркестанского военного округа, согласно плану экспедиции, должны были двинуться два отряда: один из Джизака, другой из Казалинска. В состав джизакской колонны назначено было: 12 рот пехоты, 5 ¹/₂ сотен кавалерии, 14 орудий и 4 ракетных станка. Казалинскую колонну составили: 9 рот и 1¹/₂ сотни, 4 орудия, две картечницы и 4 ракетных станка. Всего же 21 рота, 7 сотен, 20 орудий и 8 ракетных станков.

Все эти части войск были взяты из числа расположенных в Сыр-Дарьинской области.

Из Семиречья взята была только одна сотня, молодого еще, недавно сформированного Семиреченского казачьего войска, а из Заравшанского округа не взято ни одной части. Семиреченская № 5 сотня выступила из Верного 10 февраля, прибыла в Ташкент 8 марта, выступила в качестве конвоя интендантского транспорта 11 марта и присоединилась к отряду 25 мая после взятия уже Хозар-аспа. На ее место из Каракола в Верное передвинута полусотня казаков. Спрашивается: для чего такие хлопоты, когда в Ташкенте еще оставались 4 свободных сотни?

Официальный ответ: для того, чтобы в походе участвовали представители от всех войск округа.

Неофициальный ответ заключается в том, что этою сотнею командовал войсковой старшина фон Грюнвальд, а Кауфман, хотя и был православным, но немцам вообще протежировал. Многие из них быстро при нем выдвинулись, начиная с его родственников — Берга и Принца.

В обоих отрядах состояло: 21 рота, 7 сотен, 18 орудий, 2 картечницы и 8 ракетных станков. Кроме того, при отрядах везлось по два орудия для укреплений.

Из этого состава назначались в гарнизоны опорных пунктов:

1) На Иркибае: 1 рота 8-го линейн. бат-на, 1 сотня и 2 единорога ¹/₄ пудовых из парка.

2) На Тамды: 1 рота 2-го бат-на, ¹/₂ сотни Оренбургск. войска и 2 облегченных пушки из парка.

Численность этих частей была следующая: в ротах — 316 челов., в сотнях — 225 чел., прислуги при орудиях 19 чел., лошадей 250. Затем собственно действующий отряд заключал: пехоты 2904 чел., сапер 200, артиллеристов 650, казаков 925. Итого людей 4687 чел. А с командами при парках, лазаретах и штабах 5500 чел.

Лошадей казачьих 1017, артиллерийских 138. Итого лошадей 1405. А с парковыми и подъемными всего — 1650 коней.

На снаряжение отряда исчислено было, с походной канцелярии командующего войсками Туркестанск. округа в Петербурге, всего 287 300 руб. сереб., — но эти исчисления сделаны были весьма поверхностно и, кажется, имели главною целью возможно меньшую цифру, чтоб не испугать громадностью предстоящих издержек.

В число непредвиденных расходов вошли и такие статьи, которые не только можно, но и должно было предвидеть. Таковы: бочонки для воды, турсуки (бараньи шкуры для воды), кибитки, палатки, походные вьюки для аптек и артиллерийских запасов и т. п. Довольно сказать, что все эти статьи были «предвидены» оренбургским окружным штабом.

При первом же шаге в мир действительности оказалось, что вычисления туркестанского походного штаба были весьма далеки от этой действительности и напоминали скорее инженерные сметы, нарочно составляемые ниже действительной потребности, чтобы только работы были утверждены, а там уже легко наверстать разные недочеты дополнительными сметами.

Дополнительная смета туркестанского генерал-губернатора требовала еще 229 051 руб. 40 коп., то есть почти столько же, сколько было уже ассигновано.

Оправдывались все эти сверхсметные расходы следующими доводами:

1) На верблюдов предполагалось вьючить до 15 пудов, оказалось же, что им едва по силам будет и 12 пудов, потому что весной верблюды всегда слабы и худы вследствие зимней безкормицы.

Как этого не предвидели бывалые уже люди, видавшие верблюдов не на одних только картинках, сказать трудно.

2) Тяжестей оказалось более, чем предполагалось прежде. Прибавилось не считанных 300 пудов медицинских запасов общества попечения о раненых, две картечницы и т. п.

Затем упоминается о ячмене для офицерских лошадей, а также для казачьих и артиллерийских взамен сена и, наконец, о муке для лепешек верблюдам, в случае недостатка травы.

Первые две статьи также можно было предусмотреть заранее, так как давно уже всем известно, что в степи ничего ни у кого купить нельзя, и потому запасы надо брать с собой. А если хотели избавить офицеров, как это водится при степных походах, от необходимости делать собственные запасы фуража на весь поход, то рассчитать было нетрудно, сколько потребуется для этого верблюдов. Что при неимении сена и подножного корма следует заменять его каким-нибудь другим кормом, это также не могло быть неизвестным ранее.

3) Пришлось прибавить еще одну сотню ввиду большей потребности отряда в кавалерии, по большему числу верблюдов в транспортах и проч.

Кавалерия в степных походах мало приносит пользы, а тяжести увеличивает вчетверо. Транспорты и с кавалерией не дошли по назначению к сроку: отряды шли часто совсем без кавалерии и весьма благополучно. Кавалерия здесь только привлекает неприятеля, который ее не боится. У нас на 21 роту пришлось 7, а потом и 8 сотен. Это чересчур роскошно.

Вследствие всех этих обстоятельств число верблюдов возросло до 8800 штук. Затем увеличение суммы на пособие офицерам произошло вследствие того, что взято в поход несколько не считанных прежде офицеров саперных и инженерных, в ожидании упорного сопротивления хивинцев в укреплениях и закрытиях.

Чай и сахар был высчитан прежде в меньшей, противу затона, норм.

Рационы за сено высчитаны в Петербурге были на 3 месяца, а по возвращении из Петербурга в Ташкент оказалось, что весь поход займет по меньшей мере 4 месяца, а не то и 6, и 7.

Что касается лаучей, непредвиденных сметой, и Аральской флотилии, то расход на них понятен и без дальнейших объяснений.[50]

Перейдем к другим видам снаряжения. Войска были снабжены тройным комплектом патронов на каждое ружье и таким же комплектом боевых зарядов на орудие; кроме орудий на вооружение опорных пунктов, где для единорогов приготовлено было по 130, а для облегченных пушек по 200 зарядов. В инженерном парке, сверх полагаемых по штату предметов, везлись 4 железные парома, каждый из двух составных лодок с настилкою, и одна запасная лодка — всего 9 лодок. Придуманные самим генерал-губернатором, лодки эти были выполнены под наблюдением бывшего начальника Аральской флотилии Гаддав мастерских казалинского «порта».

При каждой колонне следовало отделение военнопоходного лазарета на 135 мест. По соединении отрядов составлялся общий лазарет на 270 мест. В опорных пунктах учреждались временные лазареты на 15 мест. Сверх того, туркестанский отдел Общества попечения о раненых и больных воинах учредил военно-походный лазарет на 20 человек. Наконец, от главного управления этого общества прислан был большой запас медикаментов, госпитальных вещей и хирургических инструментов по инициативе августейшей покровительницы общества государыни императрицы.

Таким образом, со стороны медицинской отряд был вполне обеспечен. В видах же возможного сбережения сил и здоровья людей приняты были следующие меры:

1) Отпущено в войска чаю и сахару в размере, определенном законом (1 фунт чаю и 3 фунта сахару в день на 100 чел.);

2) для казалинского отряда куплены кибитки. Джизакская же колонна должна была довольствоваться переносными палатками французского образца, так как морозов никто не ожидал в первых числах марта, на широте Ташкента; 3) Для подстилки нижним чинам на ночлегах, и вместо одеял, роздано каждому по 2 аршина кошмы; 4) куплены турсуки, баклаги и бочонки для воды.

Предметами интендантского довольствия войска обеспечивались на 2 ¹/₂ месяца транспортом, следовавшим при отряде, и еще на месяц запасами, которые интендантство должно было выслать в опорные пункты. Гарнизоны же этих пунктов снабжались продовольствием на 4 месяца. Мы увидим впоследствии, какие затруднения встретило интендантство к своевременному отправлению транспортов.

Устройство медицинской части туркестанского отряда заслуживает нескольких слов, которые и послужат должною данью заботливости медицинского начальства и общества попечения о раненых и больных воинах.

В джизакской колонне состояло: 9 врачей, 1 ветеринар, 1 фармацевт и 18 нижних медицинских чинов. В казалинской: 5 врачей и 11 фельдшеров, а всего в отряде состояло: 14 врачей, 1 ветеринар, 1 фармацевт и 29 фельдшеров.

Лазарет казалинской колонны был снабжен всеми необходимыми принадлежностями на 135 чел., в 4-месячной пропорции, а джизакской колонны в 8-месячной пропорции и на 160 больных, по каталогу подвижных дивизионных лазаретов; медикаменты же отпущены для вьючной аптеки на 1000 чел., в 6-месячной пропорции. Для перевозки больных приспособлены были особые носилки-лежалки, по две на верблюда.

Туркестанский отдел Общества Красного Креста передал в распоряжение отрядных лазаретов:

1) Большую парусинную палатку, подбитую сукном, на 20 мест, с полным прибором, как то: кроватями, носилками, тройным комплектом белья, одежды, обуви, двумя служителями и смотрителем. Для перевозки этого лазарета нанято было на всю экспедицию должное число верблюдов.

2) Отпущен значительный запас сгущенного молока, вина, чая, сахара, кофе, сухого бульона и т. п.

Главное управление общества, в заседании своем 4 января, выбрало своим уполномоченным доктора медицины Гримма и ассигновало на организацию склада, на жалованье и путевые издержки командируемым от общества лицам 17 000 руб. Помощником своим Гримм выбрал доктора Преображенского, взял еще 4 фельдшеров из гвардейских полков и одного счетчика от главного интендантского управления для надзора за складом.

Склад был сформирован к 24 января, а 26-го уже отправлен из Петербурга в Саратов.

Помощь общества, оказанная вовремя и в широких размерах, помогла людям одолеть неблагоприятные условия степного похода и крайности климатические. Безводие, дневной жар, тончайшая пыль, резкие переходы к ночному холоду, а в начале похода морозы и бураны — вот враги, которых приходилось побороть ранее встречи с хивинцами и туркменами! Враги эти расступились и дали дорогу выносливому русскому человеку.

Замечательно малое число больных в отрядах за все время похода следует отнести не к одной только привычке наших войск к степным походам и лишениям, но также и к заботливости офицеров и врачей, а наконец, и к щедрой помощи общества. Командующий войсками, со свой стороны, счел нужным преподать несколько практических советов начальникам частей войск и эшелонов касательно сбережения сил и здоровья людей.

Инструкция, напечатанная в Ташкенте, указывала следующие правила:

1) В начале похода, покуда еще не наступят жары, не поднимать людей ранее 4-х часов утра, а с ночлегов не выступать ранее 6-ти. С наступлением жаров поднимать до рассвета, чтобы успеть сделать переход до жара. Ночных переходов избегать по их утомительности для людей и потому, что легко сбиться с дороги, так как колодцы даже и днем трудно бывает заметить.

2) Наблюдать, чтобы люди пили чай по крайней мере два раза в сутки — утром и вечером, а если возможно, то и на привалах. Люди меньше будут пить сырой воды и тем избавятся от расстройств желудка и лихорадок. Чай и сахар выдавать на руки на известное число дней. Опыт показал, что люди сами составят артели по числу чайников в роте.

3) Водку отпускать только в крайних случаях: в сырую, ненастную погоду, после больших переходов, трудных работ. Не давать при подъеме с ночлегов и перед встречей с неприятелем.

4) Эшелонным начальникам заботиться о том, чтобы к безводным переходам или где на ночлеге предстоит пользоваться дурною водою, — все турсуки, баклаги и бочонки были наполнены водою. Солдатам разрешается иметь при себе бутылки, фляги или другие сосуды.

5) При наряде на сторожевую службу, в прикрытия и в помощь артиллерии строго соблюдать очередь.

6) В видах предохранения людей от вредных последствий быстрого перехода от дневного жара к ночному холоду наблюдать, чтобы люди вовремя надевали шинели.

7) Озаботиться, чтобы у каждого солдата была кошма для подстилки и покрышки.

8) На ночлегах у колодцев с дурной водой ставить часовых и не давать людям брать из них воду.

9) Пищу варить 2 раза в сутки: после прихода на ночлег и перед выступлением.

Затем следовали правила о сохранении в целости и порядке вьючного обоза.

10) По приходе к сборному пункту на р. Клы войска принимают от походного интендантства 30-дневный запас провианта, фуража и чаю, а также и необходимое для поднятия всего этого количество верблюдов. Продовольствие раздается по ротам, поступает в ведение командиров и следует в составе ротного обоза. Заведует ротным обозом унтер-офицер, в помощь к которому поступают 10 вооруженных нестроевых. На 7 верблюдов назначается по одному лаучу, из коих один за старшего. В каждой роте верблюды должны быть отмечены каким-нибудь знаком (цветными лентами или чем другим), чтобы легче разбирать их на ночлегах. Солдаты должны хорошо обращаться с лаучами, собственноручной расправы не допускается.

11) Все ротные и прочих частей обозы в одном эшелоне соединяются в общий обоз под ведением надежного старшего унтер-офицера с 10 при нем казаками. Казаки эти на ночлегах присоединяются к своим частям. Все лаучи в эшелоне находятся в ведении караван-баша.

12) Так как от кол. Балта-Салдыр, где начинается песчаная степь, каждый эшелон идет двумя колоннами, то в каждой половине назначается отдельный заведующий и отдельный караван-баш. Расчет эшелонов и обозов должно сделать еще в Темир-Кобуке, где весь отряд будет вместе. Казаки и артиллерия должны рассчитать все хозяйство повзводно с самого начала движения, так как эти войска будут раздроблены по эшелонам.

Переходя затем к указанию правил, какими следует руководствоваться при выступлении с ночлегов, следовании степью и вступлении на ночлеги, инструкция упомянула прежде всего, что почти на всем протяжении предстоящего пути вода в колодцах ко времени ухода войск с ночлега будет вся вычерпываться, и для того, чтобы она снова накопилась в достаточном количестве, необходимо для некоторых колодцев несколько часов, а для иных — и целые сутки. Поэтому здесь весьма важно сохранить порядок следования эшелонов, чтобы в противном случае не пришлось им ночевать на пустых колодцах или сходиться к одному нескольким колоннам.

13) Для этого все эшелоны должны выступать в один и тот же час, пока не получат нового приказания — то в 6 ч. утра. Начальники эшелонов должны сверить свои часы с часами начальника штаба, как только придут на сборный пункт. Людей поднимать за два часа до выступления; они тотчас приступают к вьючке, для чего верблюды еще с вечера должны быть собраны и положены у своих частей.

14) Покончив вьючку, люди завтракают и пьют чай; обоз же тем временем (если неприятель не близко) вытягивается, выстраивается по частям и выступает. При таком только раннем выступлении можно рассчитывать, что обоз придет на ночлег к 3 часам пополудни и засветло успеет выпастись.[51]

15) В кавалерии навешивать торбы за два часа до подъема людей; водопой начать до света. На некоторых колодцах придется производить водопой всю ночь мелкими частями. При движении по колодцам кавалерия должна выступать одновременно с пехотою, иначе после нее эшелону воды не останется.

16) Порядок следования был принят такой: впереди джигиты и часть кавалерии, за ними пехота с артиллерией, а затем обоз с прикрытием. В прикрытие назначать половину имеющейся при эшелоне кавалерии (а если ее только полсотни и меньше, то всю, за отделением 10 казаков в голову колонны) и роту пехоты, из которой один полувзвод идет впереди обоза, а три остальные сзади его, как арьергард эшелона. На пересеченной местности отделять еще часть пехоты в прикрытие и средней части эшелона. Кавалерия следует по обе стороны обоза против его середины, высылая боковые разъезды.

17) Вблизи неприятеля порядок изменяется: пехота эшелонов разделяется на части, из которых одна идет впереди фронта обоза, следующего в несколько веревок,[52] остальные по флангам и в тылу его. Артиллерия разделяется повзводно, если в эшелоне дивизион, и тогда один взвод идет с передними войсками, а другой в арьергарде. Если же в эшелоне только взвод, то он целиком идет с передними частями. Кавалерия, если ее много, идет, как уже сказано, а если мало, то, не разделяясь по обе стороны обоза, идет только со стороны угрожаемой. Пехота не рассыпается между верблюдами, а следует сомкнутыми частями. На местности пересеченной, как уже сказано, часть пехоты идет против середины растянувшегося обоза, а по флангам высылаются усиленные разъезды.

При нападении неприятеля эшелон, если можно, то отнюдь не останавливается и отбивается на ходу, а не то будет настигнут задними эшелонами и на ночлеге не хватит воды.

18) Обоз идет отделениями, чтобы верблюды, принадлежащие одной части войск, не смешивались с верблюдами другой. На местности ровной верблюдов вести колонною до 10 рядов по фронту и от 7 до 10 в глубину. Между рядами расстояние может быть до 7 сажен. Между отделениями или колоннами — до 100 шагов. Таким образом, обоз в 400 верблюдов, разделенный на колонны, во 100 верблюдов каждая, займет: по фронту до 50 сажен, а в глубину до 300 сажен. Если место позволит, то колонны можно вести по две рядом, и тогда обоз займет по фронту около 150 сажен, и столько же в глубину.

Надобно заметить, что в инструкции расстояния вычислены неверно. Между 10 рядами будет 9 промежутков, если каждый по 7 сажен, то вот уже 63, а еще надобно прибавить на самих верблюдов со вьюками хоть по 4 шага, итого по фронту 76 сажен. Нечего и говорить, что такие колонны можно выстроить только на плацу или нарисовать на бумаге. Но даже и на плацу — чуть тронулась колонна, и порядок ее расстроился: то аркан мурундука (палочка, продетая сквозь носовой хрящ) отвяжется, то вьюк сползет, то сам верблюд оступился и т. д.

Дальнейшие вычисления инструкции дают: для колонны в 5 рядов — 50 сажен по фронту (это уже по 12 саж. на каждый ряд) и 400 саж. в глубину. Колонна в 2 ряда растянется до 2-х верст.

19) Понятно, что в голове каждой линии или каждой веревки следует ставить толкового лауча, который бы умел равняться по фронту и придерживаться к одному из флангов, то есть не отставать и не отрываться.

20) Офицеры и чины разных штабов отнюдь не должны задерживать своих вьюков, чтобы их верблюды не отставали от общего транспорта. «В случае потери офицерского вьюка, гг. офицеры, кроме утраты своего имущества, будут отвечать еще перед законом, как доставившие неприятелю случай взять, хотя и ничтожный, тем не менее, трофей», — добавляет в острастку инструкция. Следует, однако, заметить, что составители инструкции напрасно упомянули «закон». Перед законом офицер никакой ответственности за свои чемоданы не несет. Даже и потеря орудия, за что прежде полагался расстрел, теперь не влечет за собой никакой ответственности: статья эта исключена из устава в том внимании, что в сражении гораздо выгоднее потерять орудие, действуя им против неприятеля до крайних пределов возможности и притом в близком расстоянии, нежели преждевременно снять артиллерию с назначенной позиции из опасения лишиться орудий. Осталась только одна статья: о потере знамени и штандарта. За это — смерть.

21) Подходя к ночлегу, эшелон высылает вперед части казаков для охранения колодцев до прихода колонны. Если казаков много, то их можно выслать с последнего привала. С казаками едет офицер Генерального штаба и по одному строевому офицеру от каждой части. Колонновожатый пробует воду и распределяет колодцы — какие для людей, какие для лошадей и верблюдов, затем осматривает местность, выбирает место для ночлега, каждой части назначает пастбихца верблюдов. Если колодцев много, то для каждой части назначается особый, даже если бы вода была и не одинаковых качеств во всех колодцах.

22) Начальники эшелонов получают бланки из полевого штаба для вписывания в них своих заметок относительно колодцев: качества воды, размер колодцев и прочее. Бланк этот остается с джигитом на колодцах и передается им начальнику следующего эшелона. Джигит же догоняет затем свой эшелон. Каждый эшелон оставляет свой бланк с замечаниями, и последним эшелонам уже легче будет распределять воду, сообразно с замечаниями, им переданными.

23) Порядок раздачи воды должен быть следующий: прежде всего на варку, потом на питье, потом на чай. Где колодезь всего один, там верблюдов не поить, но зато накануне они непременно должны быть напоены. По приходе эшелона к каждому колодцу ставится один часовой, а где колодцев мало и предвидится давка, то и по два. Раздачей воды заведует один унтер-офицер с рядовым. При водопое верблюдов присутствуют караван-баши и заведующие обозом.

Чтобы лаучи, чего доброго, не вздумали поить даже и тогда, когда воды уже нет, в инструкции сказано: «Когда вода в колодцах вычерпается, то водопой прекращается на некоторое время, покуда снова не наберется достаточно воды». Разрешение снова начать водопой зависит от дежурного по эшелону офицера, вообще наблюдающего за порядком.

24) По приходе обоза верблюды развьючиваются у своих частей и отводятся на свои пастбища, под прикрытием, величина которого будет зависеть от расстояния пастбищного места от ночлега. С верблюдами идут все лаучи, караван-баши и заведующие обозами. С пастьбы верблюдов возвращают перед закатом солнца и укладывают их рядом с вьюками у своих частей.

25) Все лошади на ночь должны быть стреножены; к казачьим и артиллерийским лошадям часовых на ночь следует прибавлять.

26) Если известно, что на самом ночлеге не имеется топлива или корму, то люди, находящиеся при обозе, должны набрать и то и другое дорбгою. Необходимые для этого сведения помещены в маршрутах.

Если топливо и корм имеются невдалеке от ночлега, то высылаются фуражиры, не иначе как при офицере.

27) На привалах и ночлегах войска располагаются в каре, внутри которого помещаются тяжести. Если, по разбросанности колодцев, на водопой придется посылать в сторону от колонны, то кавалерия посылается не иначе как командами, причем половина людей остается на коне, как прикрытие; верблюдов посылать также с прикрытием.

28) При движении вдали от неприятеля сторожевая служба ограничивается высылкою секретов перед каждым фасом каре, или как признано будет лучше. В сфере действия неприятеля сторожевая служба ведется по уставу. На аванпосты, по недостатку кавалерии, ставить пехоту, от казаков же и преимущественно на возвышенных местах ставить небольшое число пикетов.

Здесь можно заметить, что ночью вообще с низкого места лучше видно, чем с возвышенного, — значит, ставить часового «преимущественно на возвышенных местах», да еще конным, то есть еще выше над местностью, — совершенно непрактично. Да наконец, сам устав о сторожевой службе рекомендует ставить кавалерийские пикеты: днем на возвышенных местах, а на ночь сводить вниз.

29) С каждого привала, а также по приходе эшелона на ночлег и при выступлении с ночлега, начальники эшелонов дают об этом знать записками начальнику отряда и начальнику полевого штаба. Донесения эти отвозятся джигитом в ближайший эшелон и пересылаются далее.

Казалось бы, что джигит, посланный утром с известием о выступлении с ночлега, мог бы доставить и те бланки, с которыми на колодце оставлен нарочный, и таким образом ежедневный расход джигитов уменьшился бы, но, вероятно, составители инструкции имели целью вместе с тем и охранение колодцев, которые оставленный джигит, так сказать, сдавал с рук на руки следующему эшелону вместе с бланками.

30) Начальники частей должны вести отчетность о верблюдах. Обозначив принятое ими в начале похода количество верблюдов, они должны отмечать ежедневно, сколько верблюдов освобождается из-под провианта, сколько отстало, заболело, пало. Заметки эти на каждом ночлеге сообщаются начальнику эшелона, который вносит их в общую отчетность.

Если верблюд падет, то начальник эшелона должен лично на месте удостовериться, «пало ли животное от тягости похода, или же верблюд пропал вследствие того, что он был поставлен в отряд слабосильным и больным», в последнем случае за верблюда казна ничего не платит, а за павших от тягостей службы хозяин получает по 50 руб.

Такое правило едва ли справедливо; следовало бы не принимать в обоз такого верблюда, которому угрожает смерть даже и без вьюка, а раз что животное не забраковано, раз что оно сделало хоть шаг под казенным вьюком, и за его гибель казна обязана вознаградить хозяина.

Сортируя, за какого верблюда платить, а за какого нет, мы создали такие злоупотребления, которые, конечно, не способствуют популярности наших военных предприятий, и народ неохотно отдает в отряды своих верблюдов. Хозяева редко идут сами при своих верблюдах, а чаще выставляют и лаучей, которые, конечно, не весьма заинтересованы в судьбе доверенных им животных. Деньги за павших верблюдов отсылались обыкновенно к уездным начальникам, а теми выдавались старшинам аулов, от которых были выставлены верблюды. Спрашивается: какому хозяину дать, а какому не дать денег за павших в походе верблюдов? Начинаются споры, жалобы… Старшины нередко решали дело весьма просто: оставляли все деньги себе! Казна, мол, никому не хочет платить, и конец! Убеждение, что какого верблюда русским ни дай, всякого они сумеют искалечить, а не то и вовсе извести, а затем еще уверенность, что за верблюда можно будет получить разве только помесячную наемную плату, повели к тому, что добровольно ни один киргиз не дает своего верблюда, и так называемый «наем» — есть не что иное, как наряд с вознаграждением, устанавливаемым самим начальством. Понятное дело, что по наряду всякий старается спустить верблюда не из лучших…

Так различными переходами наша несправедливость при расплате за верблюдов обращается под конец на нашу же голову!

Последнее слово инструкции заключалось в указании правил для действий против неприятеля. Правил этих немного, и в 14 страницах печатной инструкции вся тактика заняла только 12 строк!

Мы приведем их целиком:

«Отнюдь не тратить артиллерийского огня и не производить стрельбы из орудий по одиночным всадникам, равно как и по рассеянным их толпам. Снимать одиночных всадников, открывать огонь по рассеянным толпам их предоставляется пехоте, лучшим из нее стрелкам, которые и открывают огонь, с разрешения начальника эшелона, или ближайшего начальника части.

Вообще в действиях против неприятеля, по возможности, избегать лишней траты патронов и артиллерийских снарядов.

Ослабляя собственную боевую силу, действия подобного рода не достигают цели и, наоборот, ободряют противника.

Артиллерийский огонь следует производить по скученным густым толпам неприятельским и притом с более близких дистанций. Ружейный огонь по отдельным всадникам и рассеянным их кучкам открывать не ранее 600 шагов; по более густым массам, огонь можно открывать и с большего расстояния».

Эти советы действительно были необходимы, и не столько младшим начальникам, сколько начальникам отрядов. В экспедицию 1868 года против Бухары нарезная артиллерия наша, по приказанию начальствовавшего Катта-Курганским отрядом генерала Головачева, открывала огонь по одиночным людям с расстояния, не обозначенного даже в таблицах, то есть навесно, причем под хоботом орудия вырывалась ямка, так как винт уже бывал в этих случаях довинчен вплотную!

Для поднятия войсковых тяжестей в отрядах Туркестанского округа требовалось 1673 верблюда, а для интендантских требовалось 5471 верблюд с 1008 лаучами; со штабными же всего исчислено 7258 верблюдов.

Путь был избран тот, который был в большей части пройден пишущим эти строки в рекогносцировку 1870 года и снят топографами маршрутно, а в остальной части определен им же по расспросам караван-башей, захваченных на Буканских горах, куда они только что пришли из Хивы. Тогда еще не знали, что против Хивы пойдут войска трех смежных округов, и полагали, что расправа с нею ляжет всею тяжестью на один Туркестанский округ. Не знали также, как отнесется к нашему движению обиженная нами Бухара, и потому искали дорогу в обход бухарских владений. В 1871 году этот же путь был проверен еще раз и снова снят рекогносцировкой генерала Головачева. Путь этот шел от Джизака вдоль северного склона Нуратынских гор на уроч. Тамды, далее чрез Буканские горы на кол. Мин-Булак, потом чрез г. Шураханы к Аму-Дарье. Хотя влево от этого караванного пути и есть дороги, выходящие также к реке, но, во-первых, они шли по бухарской земле, а во-вторых, это дороги перекочевок, когда верблюды идут налегке и большая часть без всякого груза. Кочевникам поэтому не страшны ни зыбучие пески, ни большие безводные переходы, так как дикари перекочевывают только раннею весной, а назад позднею осенью. Весной земля влажная, а осенью дожди. Отряду же, с тяжело нагруженными верблюдами, нельзя рисковать идти по этим дорогам в жаркое время, когда развивается сильная жажда, а воды нет.

Где же прошел тяжелый караван, там, значит, может смело идти и военный отряд, так как условия их довольно близки. Поэтому путь через Мин-Булак и был единственный для туркестанцев, обозначенный на составленной ротмистром Терентьевым для Кауфмана карте всех исследованных путей в Хиву, со стороны Кавказа, Оренбурга, Казалинска, Перовска и Джизака.

Казалинский и Перовский отряды должны были идти на Иркибай, устроить здесь укрепление для склада продовольствия, которое будет доставлено для них на обратный поход, а затем идти к Буканским горам, на соединение с джизакскою колонною, которая по дороге также строит укрепление в Тамды, для интендантского склада, на обратный поход свой.

Сюда предполагалось двинуть особо от последней колонны и севернее ее интендантский транспорт с провиантом на 2 месяца, чтобы отряд мог взять от него месячную пропорцию и идти далее.

Транспорт должен был выступить из Ташкента 11 и 12 марта, а придти на Тамды не ранее 29-го и не позже 2 апреля. Сделать 500 в. в 17 дней, т. е. по 30 в. в день, — задача нелегкая! И это еще без дневок, а если сделать хоть три, то верблюдам пришлось бы шагать по 36 верст и пройти весь путь в 14 дней.

Понятно, что такая кабинетная натяжка ничуть не оправдалась на деле: первая половина транспорта, правда, выступила 11 марта, а зато вторая вышла только 26 марта, так как 1750 верблюдов для нее только что пришли из Туркестанского уезда, где были собраны по наряду.

Почему так поздно спохватились нанимать верблюдов, да, кстати сказать, и печь сухари? Высочайшее повеление о походе состоялось 12 декабря и тотчас сообщено в Оренбург и Тифлис по телеграфу. Если бы и Кауфман, живший тогда в Петербурге, послал телеграмму в Верное, а оттуда эстафету до Ташкента, то к 20 декабря она дошла бы по назначению. Но он почему-то предпочел послать курьера, да и назначил-то своего адъютанта есаула Колокольцова, который, несмотря на звонкую фамилию, приехал в Ташкент только 20 января, когда из Оренбурга выступил уже 1-й эшелон 4-го стрелкового батальона.

Да и верблюдов, против исчисления, понадобилось гораздо больше: не 7258, а 9374, потому что верблюды к весне, после зимней голодухи, вообще слабосильны и вместо 15 пудов едва поднимали 12.

Их к тому же на сборном пункте в Ташкенте ничем не кормили несколько дней, несмотря на заявления и просьбы лаучей, ссылавшихся на опыт с караванами, которые весной всегда подкармливают верблюдов кунжутными жмыхами. Кроме того, не предвидели груза картечниц, запасов Красного Креста, ячменя для офицерских лошадей, ячменя взамен сена для казачьих и артиллерийских лошадей, муки для верблюдов, переносных палаток и кошем для подстилки и покрышки нижним чинам на ночлегах и, наконец, груза на довольствие прибавленной к отряду сотни в 160 коней.

Везлось много и балласта, который был потом сожжен дорогою, успев сгубить немало верблюдов; таковы были: фашины и колья для подкладывания под колеса в артиллерии, приспособления для запряжки в орудия и ящики верблюдов, штурмовые лестницы и т. п.

Верблюды, выставленные по обязательному найму, по 10 руб. в месяц и с уплатой 50 руб., если верблюд падет, были в большинстве негодны вовсе. За такую ничтожную плату никто хорошего верблюда не отдаст. Дорогой, на первый взгляд, подрядный способ есть, в сущности, самый выгодный, так как можно требовать только хороших верблюдов, за палых платить не надо и груз жечь не приходится.

Сколько заплачено было Кауфманом за палых верблюдов и чего стоил провиант, палатки, юламейки, офицерские вещи и прочее, брошенное на дороге и сожженное, трудно и сосчитать. Верблюд ночью и рано утром не ест, без воды может пробыть безнаказанно только двое суток, ячмень ему вреден, весной его надо подкармливать кунжурой, т. е. кунжутными жмыхами. Чом или седло должно быть мягко, хорошо простегано, а то набьет на ребрах раны, которые потом распространяют зловонье гангрены; грузить на дальний поход не следует более 10 пудов; средний груз 8 пудов; на четвертом или пятом переходе уже видно, что перегрузили; осенью можно грузить в среднем и по 9 пудов; веревки должны быть крепкие, а не то придется дорогой перевьючивать, что сильно утомляет верблюда. Все это надо знать и твердо помнить. Ничего этого не знал генерал Головачев, предназначенный в поход и распоряжавшийся приготовлениями, в качестве и. д. командующего войсками округа, до прибытия Кауфмана из Петербурга. Комиссия для осмотра верблюдов за недостатком времени принимала их снисходительно.

Окружным интендантом был тогда действительный статский советник Польман. Это был человек умный, спокойный, головой выше Головачева и в прямом, и в переносном смысле… 20 января получено предписание о походе, а 23 января 1873 г. он представил уже доклад, в котором предложил, между прочим, такую меру: для уменьшения обоза и расходов по найму верблюдов отправить за 2 недели до выступления войск 2-месячную пропорцию продовольствия из Ташкента в Тамды, а из Казалинска на Иркибай под конвоем, заподрядив доставку с пуда. Войска же снабдить продовольствием только на 1 месяц, наняв верблюдов помесячно на весь поход. Войска, дойдя до названных складов, взяли бы там опять на месяц и двинулись бы дальше. Освобождавшихся от клади верблюдов войска высылали бы с дороги в те же склады и получали бы оттуда подкрепление запасов. Это уменьшило бы число верблюдов на 2000 голов, и не пришлось бы увеличивать число войск, так как все равно решено было устроить в степи опорные пункты со складами и гарнизоном.

Мера предлагалась весьма практичная, но Головачев, управляя округом, не решился взять на себя ответственность и отложил дело до приезда Кауфмана.

В числе многих хороших качеств Кауфмана было, между прочим, и уважение к распорядительности, к инициативе подчиненных, если, конечно, она была дельною, оправдываемою обстоятельствами и пользою края. Но и этого не знал Головачев, ближайший его сотрудник, несмотря на несколько ярких примеров…

Кауфман приехал в Ташкент только 20 февраля. Выступление назначено было через несколько дней и, конечно, ничего уже поправить было нельзя. Еще до его приезда в Кизил-Кумы был командирован правитель канцелярии Заравшанской области подполковник Иванов, с сотнею казаков для осмотра колодцев по маршруту джизакского отряда и найма вожаков и джигитов из тамошних кочевников.

Возвращаясь из Петербурга, Кауфман делал по дороге в фортах своего округа соответствующие распоряжения о снаряжении и выступлении колонн. В Казалинске, расспросив начальника Аральской флотилии, капитана 2-го ранга Ситникова, о качествах его судов, он изменил первоначальное предположение о назначении в плавание только одного, считавшегося морским, парохода «Перовский» и присоединил еще и речной пароход «Самарканд». Последствия доказали, что плоскодонный «Самарканд» выдержал морскую пробу во много раз лучше «Перовского», который не выгребал при волнении, не имел устойчивости и потому далеко отставал от «Самарканда», иногда на двое и более суток, так что речное суденышко перещеголяло его морскими качествами. Начальником казалинской колонны назначен был начальник Казалинского уезда полковник Голов. Здесь же Кауфман осмотрел свои понтоны, построенные по его чертежу на верфи флотилии. Каждый понтон состоял из 4 железных ящиков, свинчивающихся винтами; из 2 лодок составлялся паром. Каждый ящик весил от 5 до 6 пудов. 8 человек легко его поднимали и спускали в воду. Сборка занимала 2 часа. К началу 1873 г. были готовы еще 2 парома, но они вышли тяжелее. В походе ящики служили корытами для водопоя, а на Аму-Дарье паромы служили настоящую службу исправно. Названы они «кауфманками». Паром поднимал два 4-фунтовых орудия с 16 человеками прислуги. Образовался понтонный парк. Под инженерный парк шло 54 верблюда. Под понтонами в казалинской колонне шло 27 верблюдов, да в джизакской 15. При понтонах находились 12 матросов.

Почтовое сообщение отряда с Ташкентом и Казалинском поддерживалось через чапаров и чрез первую почтовую станцию от Чимкента к Туркестану, где открыто почтовое отделение. После этого установлено другое сообщение через Бухару на Самарканд. Эмир бухарский сам заботился о наших чапарах, конечно, не без того, чтобы узнавать от них свежие новости, давал им конвой для следования степью, угощал их, давал свежих лошадей; вообще поступал как верный союзник.

27 февраля объявлен был приказ по округу о походе, причем объявлялось, что при туркестанском отряде изволят следовать великий князь Николай Константинович и князь Евгений Максимилианович Романовский, герцог Лейхтенбергский. Начальником полевого штаба назначен генерал-майор Троцкий, начальником артиллерии — генерал-майор Жаринов, начальником инженеров — полковник Шлейфер, начальником пехоты — генерал-майор Бардовский, начальником кавалерии — подполковник Головацкий, полевым интендантом — статский советник Касьянов, главным врачом — статский советник Суворов. Помощником к Голову — подполковник барон Каульбарс. Начальником всего отряда — генерал-майор Головачев. Начальником топографической части — полковник Жилинский.

28 февраля отслужен напутственный молебен. В тот же день выступал 1-й эшелон транспорта к р. Клы, с месячным запасом довольствия, чтобы не задержать войска на переправе через Сыр-Дарью у Чиназа.

Войска двинулись из Ташкента 5-ю эшелонами 1, 2, 3, 4 и 5 марта, 4 орудия из Ходжента — 8 марта, а 3 роты из Ура-Тюбе — 10-го.

Безводный переход через Голодную степь в 118 верст (в колодцах имелась горько-соленая вода, да и то в небольшом количестве) сократился до 30 вер., благодаря тому, что жители провели арык от речки Джилак-Уты под Джизаком до 3-й станции Агачлы. Погода была пасмурная. К утру 14 марта выпал снег и хватило морозом до -13ºR. Первый эшелон транспорта пришел на Клы 6-го числа. Сюда прибыли также депутации от соседних городов, бухарское посольство с богатыми подарками, а позже, к 10-му числу, и начальник Заравшанского округа генерал-майор Абрамов проститься с Кауфманом, который приехал 11-го числа. Посол бухарский Яхъя ходжа сообщил, что эмир приказал пограничным бекам выставить на всех колодцах близ границы клевер, солому и топливо, хотя не скрыл своего удивления: почему Кауфман предпочел кружный и длинный путь чрез Мин-Булак прямому пути чрез Бухару?

Еще в 1872 году посланному в Бухару дипломатическому чиновнику К.В. Струве эмир заявлял о своей готовности пропустить наши войска чрез свои владения, в случае надобности. Все поведение эмира во время войны с Хивою доказывало полную искренность его, а между тем ему не верили и даже поручили Абрамову зорко следить за Бухарою. Может быть, горькая участь Бековича, доверившегося когда-то азиатам, может быть, опасение, что эмир за услугу будет потом клянчить насчет Самарканда, — только услуга эта не принята… А жаль: отряд сберег бы много ценных грузов, не страдал бы так от голода и жажды, не стоял бы на краю гибели в глухой степи… С такими силами, какими располагал Кауфман, не страшны никакие махинации, и в случае чего мы бы только кроме Хивы покорили бы и Бухару.

Принимая заравшанских депутатов, Кауфман объявил им, что государь шлет им свое «царское спасибо» за их добропорядочное поведение и сбавляет подати наполовину.

12 марта войска приняли провиант и разделены на 4 эшелона: первый, из 894 нижних чинов и 728 верблюдов, под командою престарелого полковника Колокольцева, должен был выступить 13-го числа с подполковником бароном Аминовым; второй, из 759 нижних чинов и 672 верблюдов, с полковниками Новомлинским и Разгоновым выступал 14-го; третий, из 606 нижних чинов и 909 верблюдов, с подполковником Терей-ковским и полковником Корольковым выступал 15-го; четвертый, из 1139 нижних чинов и 678 верблюдов, с полковником Веймарном и подполковником Тихменевым выступал 16-го. Вторые фамилии в эшелонах принадлежат офицерам Генерального штаба.

Еще до прибытия на р. Клы отряд потерял до 400 верблюдов, а теперь, благодаря морозу и отсутствию корма, верблюды стали валиться на каждом переходе десятками.

Первый эшелон выступил 13-го числа при 12° мороза, потом поднялся буран.[53] Бывший гвардеец, но долго живший в отставке, Колокольцев вел эшелон с разными чудачествами и подражаниями Суворову, как о том свидетельствует его помощник В.А. Полторацкий. На первом же переходе получилось 18 чел. ознобленных. Из них 2 солдата и 5 лаучей умерли. Запоздавшая на р. Клы уральская сотня захвачена бураном на полпути; верблюдов уложили в круг, люди сели в середину и развели костер из лесенок седельных! Этим и спаслись.

От кол. Темир-Кабук, где эшелону назначена дневка, следовало идти на кол. Тамды, куда 21-го числа и послан авангард под начальством Полторацкого.

Другие эшелоны шли уже с меньшими терзаниями, так как погода стихла, но в 3-м эшелоне с артиллерийскими тяжестями, где тюки были по 8 пудов, т. е. 16 пуд. на верблюда, потеряли на первом же переходе 49 верблюдов.

В ночь на 17-е, когда все эшелоны были уже на ночлегах, поднялся страшный ураган, срывавший кибитки и рвавший палатки в куски.

В Темир-Кобуке проверили верблюдов комиссией. Оказалось, что на 127 верстах пало их 254, пришли в негодность 102, признано слабыми 202. Итого к исключению 558 штук! Годных осталось только 3110. Тут встретили Кауфмана 2 бека — Нуратынский и Зиаудинский, с подарками от эмира и угощением. Эмир велел им выставить на колодцах Балта-Салдык и Комбайги хлеб, фураж и топливо. Из Темир-Кабука выслан 20 марта, налегке, летучий отряд из 1¹/₂ сотен уральцев, при 4 ракетных станках, под начальством подполковника Головацкого, в Тамды, где находился подполковник Иванов, доносивший со слов лазутчиков, что известный степной разбойник Саддык, обласканный ханом, собирает в г. Шураханы большую шайку для движения чрез Мин-Булак на Тамды.

Опасение, что Сыддык завалит колодцы от Мин-Булака до Шураханы, и желание выгадать несколько десятков верст, а может быть, и щемящая мысль, что Маркозов упредит туркестанцев, заставили Кауфмана изменить маршрут своих отрядов… Он решил дойти до кол. Арстан-бель и свернуть круто влево, по бухарской земле, на кол. Хал-ата, полагая, что этот путь будет вдвое короче до Аму-Дарьи. Непонятно только одно: почему целью движения стала теперь не Хива, а река Аму-Дарья?

А до Хивы, по точной съемке, сделанной топографами во время похода и нанесенной на дорожную карту округа, считается: от Джизака чрез Мин-Булак 690 верст, через Арстан-бель-Кудук 640 верст. Отряд выигрывал только 50 верст, но зато должен был идти не по караванной, а по кочевой дороге и, как увидим дальше, чуть не погиб на этой дороге… Самый выигрыш в два дня пути обратился в проигрыш 20 дней!

Кауфман положился, в этом случае, на расспросные сведения, собранные в Самарканде и Джизаке от неизвестных сартов подполковником бароном Аминовым. Но каким родом упустили из виду, что расспросные сведения только тогда имеют какую-нибудь цену, когда собираются на месте, а не за 300 и 400 верст?

Как могли рисковать вести отряд по дороге, по которой не прошла еще рекогносцировка?

Положим, Аминов, как молодой финляндец, едва справлявшийся с русским языком, мог не вполне понимать, какую страшную услугу он хотел оказать русским, но Кауфман и Троцкий, бесспорно люди умные, — как они-то поддались на басни Аминова?

Довольно было взглянуть на карту, чтобы видеть, что по новой дороге караваны в Хиву ходить не могут с берегов Сыра, что для этого у них есть другая, прямая дорога; а по этой могут идти только из Бухары.

Замечательно, что Аминова поддерживал бухарский посол, уверявший, будто он сам ездил по этой дороге, и всячески заманивавший наших воевод в безводную пустыню…

Чем обошел Троцкого Аминов — неизвестно, а только начальник штаба стал ярым поборником нового пути.

Для решения вопроса собран был военный совет из Головачева, Троцкого, Иванова и Аминова; никого из офицеров Генерального штаба не пригласили. Головачев и Иванов, сами ходившие по прежде выбранной дороге и знавшие ее хорошо, явились противниками нового пути, но голос Кауфмана дал перевес, и таким образом 23 марта вопрос был решен: казалинскую колонну заставили прошагать лишних 385 верст; опорный пункт строить не на Тамды, а в Хал-Ата. Головацкому послано вдогонку приказание не идти на Тамды, а стать на кол. Аяк-Кудук.

Отряд пришел на кол. Арстан-бель 30 марта и стоял здесь до 11 апреля в ожидании казалинцев. Интендантским транспортам тоже приказано было идти на Арстан-бель-Кудук.

1-й эшелон этого транспорта пришел на р. Клы только 17 марта, потеряв 40 верблюдов, кроме того 175 штук признано комиссией негодными. 29-го эшелон пошел далее, и 8 апреля, в первый день Пасхи, на Арстан-бель-Кудук пришло только 230 лучших верблюдов, высланных подполковником Хорошхиным от этого эшелона вперед. Во многих частях провианта уже не было к этому числу, так как много вьюков было брошено с павшими верблюдами по дороге… Привезенные сухари оказались негодными только в 1-м и 3-м стрелковых батальонах.

Полторацкий в своих воспоминаниях рассказывает, что по вскрытии одного скоропостижно умершего солдата нашли в его желудке нечто вроде камня из сухарей. Назначили комиссию: сухари оказались зеленые и с червяками, ползшими в стороны, так что сухари шевелились. Полторацкий доложил Кауфману, что для таких сухарей верблюды не нужны: сами доползут, куда надо, если дать им надлежащее направление!

Приписывали это дождям, но, кажется, вернее будет отнести это к скороспелой сушке в Ташкенте в новых, не просохших печах, устроенных инженер-полковником Шлейфером из плетней, смазанных глиной. Мы сами видели эти печи в действии: сухари выходили мягкие, не вполне готовые, и досыхали на воздухе… Тут мухи и жучки клали в них яички. Времени было дано на эту операцию так мало, что приходилось надеяться на русское «авось».

Забракованные сухари пошли на угощение верблюдов. Кизил-кумские киргизы пригнали по просьбе подполковника Иванова 828 верблюдов, а их надо было 1058, потому что дорогой от Ташкента, на 462 верстах, пало их 874, да отпущено за негодностью 536, итого потеря равнялась 1410. Из наличных многие не могли нести более 6 пудов.

Крайнее положение отряда заставило послать в Бухару энергичного хлудовского приказчика Громова за хлебом, яйцами и другими запасами. Чтобы не выдать эмиру критического положения отряда, Кауфман написал к нему просьбу о хлебе в таких выражениях, что вот-де отряд простоит в Хал-Ата несколько дней, и желательно было бы покормить людей свежим хлебом (сухой-то, мол, уже надоел), а потому его высокостепенство окажет большую любезность, если прикажет своим купцам привезти на этот пункт тысяч пять пудов муки… Уже одно количество это указывало, что дело шло вовсе не о том, чтобы покормить людей свежим хлебом, а чтобы было с чем идти и далее…

Эмир прекрасно знал, в каком затруднении находился русский отряд, и поспешил задобрить голодного льва: 400 батманов (3200 пудов) муки, 50 батманов ячменя и 30 батманов рису были немедленно посланы им в подарок Кауфману, с предупреждением в письме, что плату за этот хлеб он примет как оскорбление.

О том, что впереди нет воды, Кауфман и Троцкий, по-видимому, не знали, успокоенные самоуверенностью Аминова, но что без хлеба дальше идти нельзя, это понимали все до последнего человека.

Весьма возможно, что не пришли эмир вовремя хлеба, отряд пришлось бы повернуть на Бухару… Этого, конечно, эмир желать не мог. Более или менее вынужденная любезность эмира была оценена не по ее внутренним побуждениям, а по ценности внешней. Вот что писал ему Кауфман от 23 апреля: «Любезное и широкое гостеприимство, оказанное вами войскам великого белого царя, во время пути следования их по вашим владениям, вызывает меня еще раз выразить вам мою искреннюю признательность за ваши соседские чувства к нам». Далее сообщалось, что на его земле построено теперь укрепление для склада тяжестей, но что оно будет защищать его владения от хивинцев и прочее.

Громов также прикупил муки и прислал еще 8 тысяч яиц и краски к 7-му числу. Полторацкий говорит, что и это был подарок эмира, приславшего еще рис и муку. Началась спешная окраска, чтобы послать в другие эшелоны; но 3-й и 4-й эшелоны получили их только на второй день Пасхи. В этот же день на Арстан-бель-Кудук прибыл джигит из Ташкента, с подарками Кауфману и Головачеву, в виде пасх, куличей и т. п., а для войск 16 пудов чаю и 94 пуда сахару.

Между тем, когда дело было уже испорчено и отряд свернул на Арстан-бель, получена была 28-го числа с джигитом телеграмма от начальника главного штаба о неудачах по сбору верблюдов у Маркозова, о беспорядках на Мангышлаке и сформировании другого отряда в Киндерли. В заключение было сказано: «Едва ли сам Маркозов может принять своевременное участие в предположенной экспедиции, и лучше на него вовсе не рассчитывать». Однако из Тифлиса князь Святополк-Мирский телеграфировал от 27 марта (значит, в сутки телеграмма эта попала из Верного, где оканчивался телеграф, в отряд, что невероятно, однако это красуется в «Материалах» на странице 57), что Маркозов выступил уже с 12 ротами, 4 сотнями и 16 орудиями и что в Измукшир придет 9 мая, а Ломакин выступит к 10 апреля. Эта последняя телеграмма могла прийти разве что к 1 апреля и ввиду ее противоречия с известиями из главного штаба, вероятно, принята за апрельскую шутку… По крайней мере Кауфман с этих пор перестал уже гнать отряд сломя голову и свободнее относился к дневкам и невольным остановкам.

Из Казалинска пришло известие, что хивинский хан выслал 21 человека русских пленных с посольством. В числе пленных вернулись купцы Бурнашев и Зайцев, захваченные в 1869 году в степи на меновой торговле; казаки Штинов и Воротынцев, захваченные тогда же на станциях Ждулюс и Кара-Кудук, где они были смотрителями; казаки Долбленое, Гузинов, Солодовников, Попов и Дурманов, захваченные в 1870 г. при катастрофе с подполковником Рукиным; казаки Черных и Сухорукое, взятые под Иргизом в 1869 г., когда барантачи угнали табун лошадей. Казакам Кауфман велел дать лошадей и присоединить к казалинскому отряду, а рыбаков и купцов отправить в Оренбург, выдав всем по 15 рублей.

Послов приказано направить на Арстан-бель-Кудук, вслед за отрядом, но они явились к Кауфману только по занятии нами Хивы.

Праздник Пасхи был отпразднован, как подобает, по крайней мере в первом эшелоне, где был церковный намет и единственный священник, знаменитый отец Малов. Пущено три ракеты в 12 ч. ночи. Офицеры разговлялись у Кауфмана, потом все пошли с поздравлением к представителю царствующего дома, князю Романовскому. Войскам, однако, запрещена была водка, опечатанная поэтому у маркитантов.

8 апреля от полковника Иванова получено донесение, что авангард казалинской колонны придет 9-го на Тамду, всего в трех переходах от джизакского отряда. В этот же день, как сказано выше, пришел и экстренный транспорт с гнилыми сухарями. Можно было уже, по мнению Кауфмана, идти далее, не ожидая ни казалинцев, ни остальных транспортов. Не проверенные ничем рассказы Аминова, назначенного колонновожатым, привели к тому, что отряд пошел дальше большими эшелонами: джизакский разделен на два, а казалинский должен был идти целиком; всего, значит, три эшелона. Ни Кауфман, ни его начальник штаба и никто из его ближайших сотрудников не подумали даже, что при эшелонах кроме людей идет масса лошадей и верблюдов, и что никаких колодцев для них не хватит, так как ожидать наполнения их водою, после того как запас весь вычерпан, обыкновенно приходится по несколько часов, а иногда и по несколько суток…

Замечательно, что Кауфман, не любивший вообще сознаваться в ошибках, в этом промахе сознался… По крайней мере в материалах, напечатанных в 1881 г., значит, еще при его жизни и по его распоряжению, такое разделение на крупные эшелоны, признано не совсем удобным (стр. 64), но мы шли, учась (стр. 63), то есть сделали это по молодости и неопытности и опасались встречи с неприятелем… Уходя от своей базы, мы должны были нести ее с собою, и потому «раздроблять войска было бы в этом случае крайне неблагоразумно» (стр. 64). Выходит таким образом, что начавши оправдываться, составители материалов пришли к выводу, что иначе поступить было бы даже весьма глупо, и стало быть, если бы им пришлось во второй раз идти по той же дороге весной, они, научась уже горьким опытом, снова поступили бы так же благоразумно и даже умно и погубили бы отряд…

Но так пишутся только реляции, а не история. Ошибка, сознанная и указанная, остерегает последующих деятелей: они получают в наследие чужой опыт и узнают, как не надо делать. Но если, указав на ошибку, вам говорят, что все-таки именно так всегда и делайте, то это уже не история… Кауфман ни за что не хотел также сознаться, что во время своего самаркандского похода он сделал большую и непростительную для него, как инженера, ошибку, оставив в цитадели слабый гарнизон, не исправив повреждений в стенах, не приказав даже подобрать к бухарским пушкам снарядов и не уничтожив лавчонок, пристроенных к стенам снаружи цитадели, что привело потом гарнизон в отчаянное положение… Его приближенные, кадившие ему из-за наград и боязни быть обойденными при назначении в экспедиции, конечно, соглашались с ним, что иначе поступать он и не мог, что привести самаркандскую цитадель в надлежащий вид, требуемый наукою, было бы крайне неблагоразумно. Баснословная карьера Абрамова, не пропустившего ни одной экспедиции и проскочившего из поручиков в генералы в четыре года, соблазняла почти всех, которые и кадили без конца начальству вообще, а Кауфману в особенности…

Двигаться всем по одной дороге и по пятам друг друга, когда имелся и другой путь, также нельзя считать очень благоразумным: вода выпита, корм съеден передними. Основное правило: «Ходи врозь, дерись вместе» — особенно важно соблюдать здесь, в глубине Азии. Вековой опыт Оренбурга неужели не указ туркестанским, якобы, стратегам? Если и на европейских театрах войны не боятся ходить врозь, то здесь и подавно бояться этого не следует.

А между тем из-за чего казалинскую колонну притянули к главным силам, когда ей проще, удобнее, легче и скорее можно было идти чрез Мин-Булак на г. Шураханы?

Полковник Голов, недалеко от Буканских гор, на кол. Кизыл-Как, получил 1 апреля от Кауфмана приказание остановиться на кол. Бакалы, в этих горах, куда 1-й эшелон пришел 2 апреля. Здесь получено новое приказание идти не через Мин-Булак к Шурахану, а чрез Тамды к Арстан-белю…

Теперь займемся арифметикой. От Бакалы надо было пройти верст 40 до Юз-Кудука, от которого разделяются дороги: одна на Мин-Булак, другая на Тамды. Значит, и считать будем от Юз-Кудука. Отсюда до Хал-Ата, где Голов догнал Кауфмана, — 385 верст, а до Аму-Дарьи оставалась только 251 верста. Если казалинцы, выступив 6 апреля с Юз-Кудука, пришли в Хал-Ата 26-го числа, то, значит, делали по 19 верст в день, то, значит, к Аму-Дарье пришли бы к 20 апреля и были бы от Хивы всего в 50 верстах.

Скажут, что у них было только полсотни казаков и, стало быть, разведочная служба и обеспечение от нечаянных нападений были невозможны. Но и в главных силах эти виды кавалерийской службы, несмотря на избыток кавалерии, были крайне плохи: отряд никогда ничего не знал о неприятеле, а нападения хивинцев были довольно часты и всегда неожиданны. Сведения о неприятельских шайках и колодцах доставлялись только джигитами, а этих молодцов и в казалинском отряде было достаточно.

Притом следует заметить, что здешние азиаты ни во что не ставят казаков, если при них нет ракет или пушек; к пехоте же относятся с великим почтением. Взвод русских стрелков для них страшнее 3-х сотен казаков. Это было замечено и русскими военачальниками, как это будет видно далее. Туземцы говорят: «Казак богач, у него все свое; поэтому он дорожит жизнью, ак-гемлек — белая рубаха (так зовут здесь пехотного солдата) — байгуш, т. е. нищий, у него ничего нет, кроме ружья, да и то не собственное, а казенное; поэтому ему терять нечего и жизнью он не дорожит».

Словом, казалинцы могли смело идти по прежде выбранному пути, не боясь диких наездников. Но они пришли бы на 40 дней ранее Кауфмана к Хиве. Вероятно, этого Кауфман и не желал… 11-го числа началось движение туркестанцев с Арстан-Беля. На первом же колодце Манам-Джана пришлось убедиться, что большие эшелоны не годятся: вода быстро была вычерпана сразу… Пришлось приставить часовых и с вечера до утра не давать месить в колодцах грязь.

12-го числа на следующем колодце Карак-Ата Кауфману приготовлено было угощение от нового бухарского посла Якшин-Бек-Удайчи; плов был приготовлен и для людей его конвоя. Эмир прислал в подарок муки, крупы и ячменя на 100 верблюдах, значит, всего до 1600 пудов. Это было весьма кстати, так как войска шли только с тем, что им дал экстренный транспорт с гнилыми сухарями, а с этим их ожидал дальше прямо голод…

День был жаркий до +28° в тени, а к 9 ч. вечера поднялся песочный ураган, длившийся несколько минут, но сорвавший почти все палатки. Отряд собрался сюда 14 апреля. Воды было вдоволь: прекрасный ключ, к которому приставили часовых, чтобы солдаты не только не мылись в нем, не купались и не стирали белье, но даже и не черпали воду, для чего им предоставлен был пруд, питаемый ключом, а в окрестности несколько колодцев назначены были для водопоя. Саперы вырыли и другой пруд для водопоя. Множество деревьев украшало благодатный оазис, но зато от песку и множества скорпионов не было спасения. Много людей познакомились с ядом этих противных насекомых. Дело оканчивалось обыкновенно смертью… скорпиона, а люди терпели несколько часов сильную боль в опухоли. Позже, 17 апреля, когда здесь проходили казалинцы, застрелился инженерный полк. Романов от тоски, его одолевшей, хотя сам же просился в экспедицию для исследования р. Аму-Дарьи и ее дельты. Человек он был богатый и семейный, но трудностей похода не вынес.

Отсюда войска двинулись уже тремя колоннами, а казалинцы должны были составить еще 4-ю и 5-ю. 21 апреля 1-й эшелон пришел на уроч. Хал-Ата, где видны были следы оседлости, а к 24-му собрались и все туркестанцы. С 22-го числа начали строить здесь Георгиевское укрепление и хлебопекарные печи для приготовления сухарей; печей было по 4 на роту. Жженый кирпич брали из здания мечети или муллушки, здесь находившейся. Устроены были также несколько прудов для воды, доставляемой ключом. Воды было довольно, но здесь во все время стоянки отряда, в течение недели, дул постоянный буран, несший такую массу песку, что по временам не видать было солнца и в воздухе стояла непроницаемая мгла. Крупные песчинки рассекали лицо до крови.

Свежевыпеченный хлеб, поспевший к вечеру 23 апреля, встречен был всеми как дорогое лакомство. Этим обязаны были эмиру. Можно судить, каково было положение отряда, если он должен был сам приготовлять себе сухари на дальнейший поход в глухой степи и что ожидало бы несчастных солдат, если бы Бухара не снабжала его, по временам, в самые трудные минуты, продовольственными припасами?

После полуночи на 24-е число человек 15 конных хивинцев наткнулись на казачий пикет и завязали перестрелку. В лагере тотчас была поднята тревога, прискакал казачий патруль, и хивинский разъезд скрылся в темноте.

Несмотря на мрак от туч песку, жара доходила днем до 47°, а ночью спадала до 34-х, так что люди страдали от духоты немало. Песок засыпал все толстым слоем.

24 апреля, в 10 часов утра, прибыл к Хал-Ата казалинский отряд с двумя картечницами, возбуждавшими общий интерес и пылкие надежды. 4-й стрелковый батальон был товарищески принят старыми туркестанскими стрелками, угостившими его обедом.

Как уже сказано в своем месте, при казалинской колонне шли транспорты Общества Красного Креста, консервы для всего туркестанского отряда, 12 нортоновских колодцев, картечницы и железные паромы из кауфманок. 4-й стрелковый батальон приехал в Казалинск за 2 ¹/₂ недели до похода, потом приехали доктора Гримм и Преображенский с 4 фельдшерами и вещами Красного Креста. 3 марта прибыл великий князь Николай Константинович со свитой и подполковник Романов. 4-го прибыли картечницы на 4 телегах, следовавшие из Петербурга на почтовых. Прислугу к ним из 8 человек выбрали в Казалинске из 8-го линейного батальона. 9-го прибыли на 6 телегах нортоновские колодцы, заказанные в Риге по приказанию великого князя Николая Николаевича старшего по 188 руб. за каждый. Везли их также на почтовых, что вместе с жалованьем вольнонаемному мастеру в 1500 руб., укупоркой и санями обошлось в 5325 руб., кинутых на ветер… Всего из Перовска пошло 380 верблюдов с 57 лаучей. Кибитки брались в обоих фортах, потому что зима еще у них не прошла. Полковнику Голову предоставлено было выступить когда пожелает, лишь бы к 3 апреля был у Буканских гор на кол. Бакали.

В казалинском отряде было всего 2040 человека, из коих 458 туземцев. Отряд разделен на 5 эшелонов. Первый выступил 6 марта, перейдя накануне Сыр-Дарью по льду. С 8-го числа началась оттепель. 11-го числа из Казалинска вышел последний эшелон. Предполагалось идти «столь поспешно, сколь возможно», — выражение почтовых правил относительно возки курьеров, — но верблюды были слабы и падали на каждом переходе. Пришлось делать дневки, так что первый эшелон пришел на Иркибай только 18 марта. В этот же день сюда прибыла и перовская колонна. 24-го прибыл последний казалинский эшелон. Великому князю Николаю Константиновичу, как офицеру Генерального штаба, Голов поручил выбрать место под укрепление и построить его. Оно было начато 21-го и освещено 25 марта, в день Благовещения, почему и названо Благовещенским. Вечером, когда для достодолжного заключения торжества песенники пели народный гимн, а на переднем барбете редута горел вензель государя, приехал запоздавший магистр зоологии М.Н. Богданов, командированный Петербургским обществом естествоиспытателей.

Перовская колонна выступила 8 марта и прошла 250 верст в 11 дней, без дневок, потеряв только 9 верблюдов. Казалинская потеряла их 98 штук.

Для осмотра колодцев на дальнейшем пути пущены были киргизы-джигиты, исполнившие поручение весьма успешно. Доставлены были ими и два захваченных купца, которые сообщили преувеличенные слухи о высылке, на встречу русских, трех значительных хивинских отрядов, против кавказцев, оренбуржцев и туркестанцев.

Готовясь к дальнейшему походу, налили водой бочонки, баклаги и турсуки, чтобы они успели размокнуть. В гарнизоне редута оставлены 2 роты, 1 сотня, два орудия. Здесь же оставлены были 4 нортоновских колодца, оказавшихся негодными, потому что трубы их ломались при забивке или гнулись; но и взятые с собой остальные 10 были оставлены потом в Тамды киргизскому бию на хранение. Оставлены были в редуте и кибитки, кроме одной на роту, так как стало уже тепло. Оставлен и интендантский транспорт в 112 верблюдов. Поэтому отряд вышел налегке с запасными верблюдами для замены негодных и подвозки половины солдат (сажали по 2 на верблюда). Взято всего в дальнейший поход 1480 человек русских с 220 лошадьми и 370 туземцев с 50 лошадьми. Воду везли в 200 бочонках 100 верблюдов.

1-й эшелон, наиболее сильный, под начальством великого князя, состоял из 3 рот, 2 горных пушек, 2 картечных и 26 казаков, и выступил 28 марта.

2-й эшелон под командой подполк. Омельяновича, из 2 рот, двух горных пушек и 15 казаков, выступил 29 марта.

3-й эшелон под командой майора Дрешерна, из 2 рот, 4 ракетных станков и 15 казаков выступил 30 марта.

Люди ехали по очереди; неспокойных, которые немилосердно погоняли и били верблюдов, ссаживали и заставляли идти пешком. На первом ночлеге случился мороз в 3 градуса; люди 4-го стрелкового батальона, понадеявшись на тепло, не взяли с собой мундиров и дрогли. Великий князь предложил доктору Гримму снабдить их одеялами. Нашлось 60 штук, да выданы были кошмы. На ночлег эшелоны составляли каре: передний фас из артиллерии или ракетных станков, остальные фасы из пехоты и казаков, прикрытых спереди вьюками. Где не хватало людей, там в углах клали верблюдов в несколько рядов, за ними лаучи. Каре прикрывалось пешими постами, по 4 человека в каждом. 30-го эшелон великого князя пришел на кол. Кизил-Как, где был встречен старшинами кизил-кумских киргизов, пригнавших сюда баранов для продажи и доставивших топливо, по распоряжению подполк. Иванова. Здесь сделана была дневка, по приказанию, присланному от Голова, так как остальные эшелоны сильно отстали. Оставив освободившихся от провианта верблюдов для следующего эшелона, великий князь велел налить бочата водою и 1 апреля выступил далее на Кулан-Как, где также оставил до 40 верблюдов, которые могли хорошо подкормиться за 2 дня, т. е. до прихода следующего эшелона. Голов пришел со 2-м эшелоном на Кизил-Как 1 апреля и здесь получил приказание не идти далее кол. Бакали, а 2-го числа чанар-киргиз привез почту, а с ней приказание Кауфмана идти не через Буканские горы и Мин-Булак на Шураханы, а на Арстан-бель-Кудук и Хал-Ата…

Это сообщено было во все эшелоны и произвело, конечно, весьма неприятное впечатление. Некто из приближенных к великому князю предложил ему даже такую меру: чапара, привезшего роковое предписание, приказать истребить, а самим продолжать идти на Мин-Булак и т. д. на Хиву, будто никаких распоряжений о перемене маршрута не получали… Великий князь не стеснялся рассказывать об этом, но только фамилии советчика не называл… Совет, конечно, жесток, но военная история дает несколько примеров, что по курьерам от высших военных властей приказано было аванпостам стрелять, а телеграфы, связывавшие с базой, нарочно портили для сохранения себе полной свободы действий. Великий князь, понятно, отверг рискованный совет и вскоре расстался с советчиком.

3 апреля его эшелон прибыл на Бакалы и остался здесь в качестве бокового авангарда, пока остальные эшелоны придут стороною на Юз-Кудук. Сюда 6 числа собралась вся колонна, потеряв 145 верблюдов; но кизил-кумские киргизы доставили 322 свежих. Здесь присоединился и подполк. Иванов, в качестве колонновожатого. Корма было в изобилии. 6-го же числа, в Страстную пятницу, 1-й эшелон великого князя выступил далее и ночевал на Кок-Потасе, где его до полуночи трепал песчаный ураган.

7-го выступил поздно и ночевал без воды, не дойдя до Биш-Булака, и здесь встретил Пасху… Разговеться было нечем. Крашеные яйца, высланные Кауфманом с Арстана, конечно, не могли придти вовремя. 9 апреля великий князь прибыл на Тамды; прекрасное урочище с теплою водою, множеством деревьев, брошенною крепостцой и строениями полуоседлых киргизов. В одной из сакель устроена была казаками конвоя Иванова баня. 12-го сюда собрались все эшелоны. Отпущено было по негодности 357 верблюдов в аулы. Кинуты были и 10 нортоновских колодцев за их бесполезностью: их испытывали 5 раз и все неудачно: которые не ломались и не гнулись, те давали много песку (в стакане воды отстой песку был в палец толщиной), песок стирал клапаны; если трубу опускали в готовый колодезь, то в час утомительного накачивания получалось только до 100 ведер воды, а в песке колодцы быстро набивались песком и не давали воды.

От Тамды до Арстан-беля оставалось 55 верст, но Кауфман выступил отсюда 11-го числа. Поэтому Голов старался догнать его и действительно догнал, как сказано в своем месте, 24-го числа, но потерял множество верблюдов. Из 3497 штук, бывших при отряде, отпущено 1471 за негодностью, пало и брошено 894 и дошло только 1132 до Хал-ата.

Здесь мы оставим соединившиеся отряды и перейдем к оренбургскому.

Оренбургский отряд (9 рот, 9 сотен, 6 конных орудий, 2 орудия для тыльного укрепления и 4 мортиры, с 89 чел. прислуги), в составе 3461 человек и 1797 лошадей, был в изобилии снабжен всем необходимым. Заботливость генерала Крыжановского и его ближайших сотрудников, казалось, не упустила ничего, что могло так или иначе облегчить солдату степные невзгоды. Поэтому мы приведем здесь подробности снаряжения оренбургского отряда, как образец для будущих экспедиций.

Все люди снабжены были от интендантства полушубками, меховыми воротниками, валенками, обшитыми кожей,[54] третьей парой сапог с голенищами в 12 вершков, кошмой для подстилки, медными чайниками, по одному на 10 человек, юламейками, приблизительно по одной на 10 человек — всего 391.[55] Сверх того войскам было отпущено: чаю по ¹/₃ фунта на 100 чел. в сутки, сахару 1 фунт в сутки на 100 чел.; а в летние месяцы, взамен спирта, давалось: 1 фунт чая и 3 фунта сахару в день на 100 чел.; спирту по 2 чары на человека в месяц до 1 мая и потом с 1 сентября по 1 октября; мяса по 1 фунт в день; затем небольшое количество солонины, сушеной капусты и 15 000 порций консервов: картофельная крупа Китары, сухие щи Данилевского, сухари Долгорукова и бульон Либиха; на случай порчи лука от морозов отпущен лавровый лист по 3 фунта на 100 человек.

Местное управление Общества попечения о раненых и больных воинах заготовило на свои средства: госпитального белья на 50 чел. и 3 повозки для больных. Сверх того оно ассигновало своему доверенному при отряде 3000 руб. В пехоте было устроено средствами войск по двое носилок на роту — всею 18.

Артиллерийское ведомство снабдило войска тремя комплектами боевых патронов и зарядов со снарядами, 15 пудами пороха для мин, 20 саженями сосиса для зажигания мин. Кроме того, в оренбургском артиллерийском полуарсенале заготовлены были сани и сбруя под своз 4-го Туркестанского стрелкового батальона, отправлявшегося в Казалинск, а также 16 складных кроватей и вьючных кресел для возки больных, по паре на батальон. Кровати скоро поломались.

Инженерное ведомство отпустило: 8 трубчатых колодцев забивных Нортона и винтовых Франка и Буксгевдена; два моста — один понтонный, а другой на козлах; инструменты и материалы для возведения укреплений, походную кузницу, полосовое железо, древесный уголь, шнур для трассировки укреплений, веревки и т. п. Эти колодцы оказались негодными и были брошены на Эмбе. Понтоны не были взяты, по неимению к ним дрог на зимнем ходу. Мост на козлах был распилен для удобства вьючки.

Медицинское ведомство снабдило войска лазаретными вещами по штату и сверх того учредило центральный подвижный лазарет на 50 человек, который был снабжен всеми припасами и противоцинготными средствами на 6 месяцев. Для помещения же больных отпущено 12 кибиток с железными печами, а лазарет Эмбенского поста увеличен ан 15 мест. Для перевозки больных отпущено по 2 троечных фургона на батальон и 2-ю батарею, да Общество Красного Креста дало 3 троечных крытых повозки на дрогах.

Пехота и артиллерийская команды были подвезены от Оренбурга и Орска до Эмбенского поста на 524 пароконных подводах, на коих везлось и все путевое довольствие этих войск до названного поста.

Продовольственных припасов и прочих тяжестей доставлено из Оренбурга, Орска и Уральска в Эмбенский пост 151 690 пудов.

Для поднятия отрядных тяжестей и перевозки продовольственных запасов вслед за отрядом потребовалось 10 319 верблюдов. На 5–7 верблюдов состояло по одному лаучу-вожатому.

До 1868 года издавна отпускалось командиру Оренбургского корпуса 25 000 рублей ежегодно на заготовление экспедиционных вещей для степных отрядов. В 1867 г. отпуск этот был прекращен, и вещи определено заводить на счет соответствующего параграфа интендантской сметы.

Благодаря этому оренбургский отряд был снабжен весьма роскошно и вещами. Так, ему было отпущено: кухонный комплект по 6 на 150 чел. и 2 в запас, всего на 1950 чел., кроме линейных батальонов, которые завели на ротные суммы по 2 котла на роту.

Котлов чугунных с крышками, таганов железных, уполовников, ковшей и вилок по 80 штук; топоров, мотыг и кирок по 136 штук; лопат железных 400 штук, лопат деревянных 204 штуки; кос-горбуш для камыша и корыт железных по 120 штук; весов и ливеров белой жести по 20 штук; ножей кухонных 50; ложек деревянных 1000; баков деревянных для казанов 100, ведер железных 160, бочат в 3 ведра 34, чарок белой жести 112, баклаг для воды 4-ведерных 3723, воронок к ним 163, чайников медных 340, медных мер в 1 ¹/₄ ведра 19, бредней для ловли рыбы 5, рогож 1868, веревок 5111 сажен.

Казалось бы, нечего уже и придумать — все есть. Одних веревок взято в поход более десяти верст. Но оренбуржцы решились превзойти самих себя, точно в вознаграждение за лишения, испытанные в неудачную экспедицию Перовского.

Местное управление Общества попечения о раненых и больных воинах заготовило на свои средства госпитального белья на комплекс в 50 больных, купило 3 машины для приготовления льда, 3 тарантаса, устроило 50 носилок, 50 пологов от мух. Затем отпустило еще: чаю 97 фунтов, сахару 25 пудов, сгущенного молока 50 банок, клюквенного экстракта Жданова 61 больших бутылок, уксусной эссенции 60 бутылок, карболовой кислоты 1 пуд, табаку 1 ¹/₂ пуда, сигарет 3000 шт., папирос 4000 шт., рому и коньяку по 30 бутыл., хересу 50 бутылок, штемпельных конвертов и бланков открытых писем по 500 штук.

Заботливость и внимание общества не упустили из вида не только предметов необходимости, не только канцелярских принадлежностей для сношения будущих раненых с родными, но и предметов развлечения, как шашечницы, журналы, газеты. Уполномоченному своему общество выдало еще на экстраординарные расходы 3000 руб. серебром.

Надобно заметить, что за исключением стрелковых батальонов, вооруженных берданками, остальные войска имели до последнего времени шомпольные ружья. Только ради хивинской экспедиции высланы были игольчатки Карле во все восточные пограничные округа: в Оренбург 8245, в Ташкент 7279, а в Сибирь почему-то 26 960. Кроме того, туркестанской саперной роте дали драгунские винтовки системы Крнка.

Для переезда в Казалинск 4-го Туркестан, стрелкового батальона оренбургский полуарсенал изготовил 235 саней, по 50 на роту, а для офицеров 11 крытых возок. На каждые сани размещались по 4 чел. нижних чинов со всеми батальонными тяжестями, путевым довольствием и 169 000 металлических патронов.

Из этого подробного перечня читатель может заключить, что оренбургскому отряду предстоял не поход, а приятная прогулка, точно на пикник! Хочешь половить рыбу — есть бредни. Хочешь прохладиться чем-нибудь кисленьким — вот тебе 800 пудов круту, 1080 бутылок уксусной эссенции и «ждановская жидкость», т. е. клюквенный экстракт в вольном переводе. Хочешь «побаловать чайком» — изволь: сорок три верблюда тащат до 5000 фунтов китайского зелья и 391 пуд сахару. Хочешь «воскурить фимиамы» — 500 пудов махорочки к твоим услугам, да еще 3000 сигар и 4000 папирос. Хочешь подразнить негостеприимную степь воронежскими щами — вот тебе сухие щи Данилевского. Надоела тебе картофельная крупа Киттары, сухари Долгорукова и «топор» Либиха,[56] можешь отвести душу солонинкой с «рассейским» хренком! Да это не поход — объедение!

А если принять во внимание, что ни один человек не двинулся пешком, а либо на коне, либо в санях, то сходство с пикником будет еще ближе.

Вопрос стоял за тем, как довести до места все эти затеи?

Перовский в 1839 году двинулся было еще с большими затеями — только, как моряк, он склонен был считать степь «морем» песка, морем снега и потому нагрузил свои «корабли пустыни», т. е. верблюдов, лодками, канатами, фальшфейерами для морских сигналов между сухопутными эшелонами и т. д. Все это по беспутице пришлось сжечь — корабли не вынесли! Этот раз, положим, решено было попытать счастье не зимним, а весенним походом, но если для этого Перовскому приходилось выступать из Оренбурга, Орска и Уральска осенью, чтобы поспеть к зиме на Эмбу, то теперь приходилось выступать зимой, чтобы поспеть к весне. 151 690 пудов не шутка, и для экономии в верблюдах их запрягали в сани, на которые грузили от 17 до 22 пудов, тогда как на спине верблюд не унесет более 16. Хуже всех отправлен был инженерный парк: не на санях или повозках, а на вьюках. Вьючка длинных штук затруднительна, и обоз отставал постоянно.

От Оренбурга до Эмбенского поста считается 543 ¹/₄ версты, от Орска 406 ¹/₄, от Уральска или, вернее, от р. Барбастау, через Уильское укрепление, — 584 ¹/₂ верст. Ко дню выхода отряда с Эмбы (около 30 марта) контрагент Мякиньков обязан был выставить 4970 верблюдов, для следования с отрядом, и 1405 для тыльного месячного запаса — в предположенном к устройству полевом укреплении у мыса Урги. Оборот с верблюдами должен был произойти такой: 30 марта выступят с Эмбы 4970 верблюдов с отрядными тяжестями, 10 апреля выступят 907 верблюдов с месячным запасом, для тыльного укрепления на Урге. Здесь, т. е. на Урге, будут оставлены отрядом все освобождавшиеся от тяжестей верблюды, которые и будут доставлять запасы от Урги к отряду, а прибывшие с Эмбы 907 верблюдов возвратятся опять на Эмбу, откуда и перенесут еще 2-месячный запас, выступив 25 мая — 1 июня. Транспорт этот прикрывается казаками, а выходящий из Урги к отряду конвоируется одною ротой, двумя сотнями и двумя орудиями.

Этими мерами отряд обеспечивался до 15 сентября. Чтобы дополнить картину заботливости генерала Крыжановского и его ближайших сотрудников, необходимо сказать еще о том, какие распоряжения сделаны были для доставления людям на ночлегах всевозможных удобств.

Весь путь от Оренбурга до Эмбенского поста через Илецкую защиту разделен был на 20 переходов, а через Ак-Тюбинское укрепление на 16 переходов; путь от Орска — 13 переходов, от Уральска на 22 перехода. Первый, второй и последний пути давали каждый по одной дневке: в Илецкой защите, в Актюбинском и Уильском укреплениях; на остальных дневок не было. На каждом ночлеге киргизы должны были выставить за известную плату от 30–40 кибиток, а топливо кизяк — по 12 коп. за пуд, причем снег из кибиток должен быть выгребен, а пол устлан сеном, стены кибиток снаружи должны быть привалены снегом. Топливо должно быть доставлено только на один ночлег, а на случай бурана аулы должны иметь запас еще на сутки. Для продажи войскам киргизы должны выставить также скот и до 600 пуд. сена, а где запасов сена не окажется, там заменят его овсом из запаса в 1000 четвертей, который везется при отряде. Эшелоны встречаются на ночлегах старшинами соседних аулов, а на походе сопровождаются волостными управителями и другими должностными лицами из киргизов. Для указания пути и для разных поручений вызвано было от Тургайской и Уральской областей 100 чел. джигитов-волонтеров, из наиболее зажиточных и надежных киргизов.

Надо отдать полную справедливость оренбургскому начальству: лучше этого нельзя было снарядить экспедицию; придумать что-нибудь еще для удобства людей тоже, кажется, нельзя. Честь и слава Крыжановскому!

Перед выступлением генерал Крыжановский отдал по округу следующий приказ: «Предписываю начальникам войск, входящих в состав отряда, высылаемого от вверенного мне округа, к берегам Аральского моря, обратить особенное внимание на знание всеми подведомственными им чинами правил сторожевой службы, равно и на строгое их соблюдение при походных движениях и остановках, вверенных им войск, от Эмбенского поста далее но назначению, как необходимого условия для обеспечения себя от нечаянных нападений со стороны хищников и для сохранения в целости своего обоза, продовольственных припасов, транспортных животных и казачьих табунов.

В то же время, имея в виду, что для успеха действий отряда, при встрече с неприятелем, необходимо, чтобы войска дошли до него свежими и бодрыми, предписываю всем начальникам частей, не исключая и младших, а равно и находящимся при войсках врачам, обратить самое строгое внимание на все, что может сберечь здоровье и сохранить силы и бодрость духа вверенных им нижних чинов. В этих же видах принять надлежащие меры, чтобы пища нижних чинов была сколь можно более питательна и здорова, чтобы мясо давалось, непременно, не менее одного фунта в сутки на человека, не исключая и в постные дни, а также, чтобы оно было всегда свежее и хорошего качества.

Вменяю также в обязанность начальникам частей обращать должное внимание на сохранение в надлежащей исправности, во вверенных им частях, как холодного, так особенно огнестрельного оружия, а равно и на уменье подведомственными им нижними чинами обращаться со своим оружием.

Дабы казачьи сотни во время похода находились постоянно в возможно полном составе, предписываю как главному начальнику отряда и начальнику кавалерии, так и сотенным начальникам, иметь постоянно наблюдение, чтобы от казачьих сотен не делался наряд вестовыми к лицам и местам, коим таковых не положено иметь по закону, а также и в другие нестроевые должности.

Главному же начальнику отряда предлагаю, перед выступлением из Эмбенского поста, утвердить наряд вестовых, как от пехоты, так и от казаков и батареи, в отрядный штаб, управления оного, и в другие места, ограничив его самою крайнею необходимостью и имея в виду, что строевым офицерам дозволяется давать вестовых из тех частей, в каких они состоят, в том случае, если они не имеют денщиков. Для того же, чтобы чины, напрягаемые вестовыми, не отставали от фронта, требовать, чтобы они переменялись, ежели не каждый день, то непременно через несколько дней. Засим иметь строжайшее наблюдение, чтобы, сверх утвержденного главным начальником отряда наряда, вестовых ни в каком случае никуда не наряжать.

Предписываю также наказным атаманом Оренбургского и Уральского казачьих войск обратить строгое внимание, чтобы все строевые казаки, при выступлении в линии в степной поход, имели вполне способных и надежных к службе лошадей. Для безотлагательной же замены на месте строевых лошадей, утраченных в походе казаками, по случаям, указанным в приказе по военному ведомству 1870 г. за № 275, предлагаю наказным атаманам отпустить из войскового военного капитала, в ведение командиров сотен, на вышеупомянутый предмет примерную сумму денег; издержанные же на покупку утраченных лошадей деньги, будут возвращены на основании вышеупомянутого приказа № 275 из экстраординарной суммы.

Для уменьшения обоза, следующего при войсках, разрешаю иметь в походе офицерских повозок: генералам не более двух, штаб-офицерам по одной, а обер-офицерам одну на двоих, причем предлагаю главному начальнику отряда, при выступлении войск с Эмбенского поста, поверить находящийся при них офицерский обоз.

Объявляя о вышеизложенном по войскам вверенного мне округа, остаюсь вполне уверенным, что все чины экспедиционного отряда, высылаемого из оренбургского военного округа, при соблюдении всех изложенных выше условий и строгом, добросовестном исполнении своих обязанностей, окончат предстоящий им нелегкий поход вполне успешно и со славою, исполнив тем священную волю государя императора».

Таково было напутственное слово заботливого начальника.

Части войск оренбургского отряда предполагалось двинуть: 4-мя эшелонами из Оренбурга, 4 эшелонами из Орска и 1-м эшелоном из Уральска. Движение из Оренбурга должно было начаться 13 февраля, из Орска 20-го, из Уральска 15-го. На самом деле уральские сотни выступили только 24 числа, «вследствие неготовности перевозочных средств». Эшелоны должны были прийти на Эмбу между 3 и 9 марта. Первым выехал в поход 4-й Туркестан, стрелков, батальон; 9 января двинулся обоз его, а 20-го первый эшелон. Следующие три эшелона выступали через два дня один после другого. Лошадей под своз батальона, по 118 штук, выставляли на каждой станции до Орска местные жители, а от Орска до Терекли, т. е. до границы между Оренбургским и Туркестанским округами, — киргизы Тургайской области, в пределах же Туркестанского округа — киргизы Казалинского уезда. Кибитки, топливо и порционный скот также выставлялся на ночлегах киргизами.

Киргизы так усердно служили в этом случае, что батальон, несмотря на бураны и морозы, доходившие до -30°, ехал от Орска, не отступая от маршрута. В этом отношении киргизы перещеголяли русских, потому что в промежутке между Оренбургом и Орском батальон встречал постоянные задержки в казачьих станицах вследствие отсутствия полицейских и всяких других властей на пути следования, чрез что лошади выставлялись несвоевременно.

19 февраля стрелки вступили в Казалинск, оставив в попутных фортах только 3-х больных и сделав менее чем в месяц переезд в 1005 верст по степи!

Войска выступили, согласно маршруту, после торжественного молебствия, совершенного самим епископом. 13 февраля — первый эшелон из артиллерийского транспорта и местной артиллерийской команды; 14-го — второй, из 2-х сотен казаков и конной батареи; 15-го — третий, из 2-х рот 1-го Оренбургского линейного батальона; 16-го — четвертый, из 2-х рот 1-го Оренбургского линейного батальона.

Артиллерия состояла из четырех полупудовых мортир, двух 4-фунтовых пушек и 6-ти ракетных станков. Пехота и пешая артиллерия, на подводах, двинута была чрез Илецкую защиту на Ак-Тюбе, а казаки с конной артиллерией вдоль р. Ховды.

24 февраля выступили из Уральска 3 сотни казаков Уральского войска; наконец, из Орска с 20 по 25 февраля выступило также четыре эшелона (по две сотни или по две роты) через Ак-Тюбе. Вышли все 5 рот 2-го Оренбургского линейного батальона и 4 сотни Оренбургского казачьего войска. Все шли к Эмбенскому посту, откуда к западному берегу Аральского моря до мыса Урге, куда должны были придти к 1 мая.

Глубокие снега, морозы, бураны и разбитая обозами дорога, представлявшая цепь ухабов, точно соединились еще раз, чтобы выручить Хиву из беды неминучей, но несмотря на все это, войска прибыли на Эмбенский пост 18 марта, не постудив ни одного человека и только с 45-ю больными. Транспорты с артиллерийскими и интендантскими тяжестями испытывали иногда неодолимые затруднения; по целым часам сидели они на каком-нибудь ухабе, изнурили лошадей и верблюдов до того, что большую часть тяжестей пришлось оставить на дороге… Едва-едва они были собраны и доставлены на Эмбу к концу марта, вместо 10-го числа.

Сами войска сознались, что успешным движением своим они обязаны усердию и заботливости Кирилов, которые выставляли на всяком ночлеге даже больше кибиток, чем было назначено, сена накладывали на пол до полуаршина, а сверху застилали кошмами и отказались от платы. Мало того, во время особенно холодных или бурных ночей размещали эшелон по аулам или в собственных землянках. Волостные и аульные старшины постоянно шли с отрядами и транспортами, и когда сани с тяжестями останавливались в сугробах от изнурения лошадей и верблюдов, припрягали к ним своих, не соглашаясь брать за это никакого вознаграждения. Такое поведение людей, еще недавно волновавшихся из-за нового положения, указывает, конечно, на известную перемену в их образе мыслей и должно быть поставлено в заслугу деятелям народного управления, но прежде всего и ближе всего надо воздать должное самим киргизам. Генерал Крыжановский обратился к министру внутренних дел с просьбой испросить Высочайшее соизволение на объявление Царского «спасибо» киргизам тех волостей и аулов, которые содействовали успешному движению отрядов. Кроме того, наиболее отличившихся усердием и энергиею, а также и некоторых чинов уездных управлений представить к наградам. Ходатайство это было уважено, и «царское спасибо» разнеслось по степи, как справедливая награда народу, делившемуся и кровом, и теплом, и запасами с нашим солдатом.

Первый эшелон с тяжестями и три орских эшелона опоздали против маршрута от одного до трех дней. Прибывшие на Эмбу части, за исключением 1-го Оренбург, линейн. батальона, размещены были на правом берегу в кибитках (14 на роту, сотню и батарею). Роты 1-го батальона поместились в конюшне, приспособленной для жилья, но от вони вскоре переведены в кибитки.

Люди вынесли поход превосходно. Больных всего 44 чел., из коих в 1-м батальоне было до 21, да и то семеро из них схватили где-то сибирскую язву, не имеющую ничего общего с трудностями похода. Между офицерами и солдатами встречалось воспаление глаз от резкого света в снежных степях и дыма от костров в кибитках. Для охранения тыла отряда и предупреждения беспорядков в степи сделаны были следующие распоряжения: а) на Саме, как центральном пункте между Каспием и Аралом, поставлен наблюдательный пост из 1 сотни и 1 роты; б) на Джебыске, для закрытия орско-казалинского тракта, оставлена 1 сотня; в) в распоряжение начальника Иргизского уезда, для наблюдения за Мугоджарами и Барсуками, дана 1 сотня. Кавалерийские части составлялись из полусотен, назначенных на смену или смененных в укреплениях Нижне-Эмбенском, Уильском, Ак-Тюбе и Тургае.

В ожидании выступления с Эмбы, замедлившегося за недостатком в срок верблюдов, люди говели, занимались ученьями, гимнастикой и стрельбой, чтобы только не засиживались на месте.

Для конвоирования запасов сделаны были следующие распоряжения: в Эмбенском посту оставлена сотня, которая препроводит тыльный запас до Каратамака. На этом пункте она останется, сдав транспорт другой сотне, которую здесь для того оставит отряд и которая отведет транспорт в Ургу. На Урге транспорт перегружается на верблюдов, оставленных отрядом, и следует к войскам, под прикрытием 1 роты, 2 сотен и 2 орудий. Сотня, прибывшая с Каратамака, конвоирует своих верблюдов назад.

Начальником отряда назначен был генерал-лейтенант Веревкин; начальником штаба, он же начальник пехоты Генерального штаба полковник Саранчев; начальником кавалерии состоящий при генерал-инспекторе кавалерии полковник гвардейской конной артиллерии Леонтьев; начальником артиллерии — полковник Константинович; начальником инженерной части — капитан Красовский; завед. интендантской частью — капитан Эсмонтов. Все эти капитаны и полковники пользовались правами начальников дивизий, а, например, «дивизия» Красовского состояла из одного прапорщика и 4 унтер-офицеров, а «дивизия» Эсмонтова — из 2 чиновников, одного писаря и нескольких вахтеров! Сам Веревкин получил права командира отдельного корпуса. Аудиторов ему не назначили ни единого.

Веревкин получил от Крыжановского инструкцию, одобренную предварительно военным министром. Согласно инструкции, Веревкин должен был: во-первых, употребить все меры, чтобы отряд достигнул пределов Хивинского ханства (примерно уроч. Урге) в половине апреля; во-вторых, в случае нужды действовать самостоятельно; в-третьих, не вести никаких переговоров с неприятелем; в-четвертых, не останавливать своих действий в ожидании приказаний от генерала Кауфмана, даже если бы хивинцы соглашались на все наши требования. Считаем нелишним привести здесь извлечение из инструкции касательно этого важного обстоятельства, в видах уяснения вопроса о том, имел ли Веревкин право взять Хиву, так сказать, между глаз туркестанского отряда?

«Если бы обстоятельства принудили вас, — говорит инструкция, — действовать самостоятельно, а между тем никаких сведений о прибытии войск туркестанских и никаких приказаний от генерал-адъютанта фон Кауфмана вами получено не было, то предоставляется вам… сделать наступление к г. Хиве и в случае надобности занять его».

В случае прибытия посланцев — инструкция предписывала отсылать их к генералу фон Кауфману, но «в ожидании могущих последовать от него распоряжений, вы не должны останавливать тех действий, которые будут признаны вами необходимыми для достижения той или другой, указываемой обстоятельствами, цели». Это было обязательно даже и в том случае, если бы заявление посланцев заключалось в полной готовности хивинского правительства в точности исполнить все наши требования.

Надобно отдать справедливость составителю инструкции: он точно предвидел возможность пререканий между начальниками отрядов из-за лаврового венка. Что хивинцы будут присылать в отряд лазутчиков под видом посланцев, не снабженных никакими официальными полномочиями, — это предвидеть было нетрудно, ибо такая уловка есть общая всем азиатам стратагема. Что хивинцы будут стараться вступать в переговоры с отдельными отрядами помимо Кауфмана, перед которым им тяжело было унижаться после стольких нахальных против него выходок, — это также нетрудно было угадать. Но могло бы случиться, что главнокомандующий захотел бы оставить львиную долю и честь последнего удара для себя, и тогда каждое энергическое действие подчиненного он счел бы за интригу, за подкоп… Военная история полна примерами, что начальствующие генералы соперничали с подчиненными… Рассматриваемая инструкция развязывала руки оренбургскому отряду и снимала с его начальника всякий упрек, в случае если действия отряда будут более удачны и более энергичны, чем то может быть желательно туркестанскому генерал-губернатору… Этим Веревкин впоследствии и воспользовался.

16 марта назначена была комиссия для приемки верблюдов от подрядчика, причем обращалось внимание на здоровье, силы животного, годность седла и достаточность веревок. Пришлось быть снисходительными, а не то отложить выступление с Эмбы на 1 ¹/₂ месяца. Всего набралось годных до 4500 верблюдов.

Так как войска задержались на Эмбе дольше, чем предполагалось, из-за верблюдов, и съели часть 80-дневного запаса, то пришлось изменить несколько порядок следования продовольствия: войска брали с собой провианта на 2 ¹/₂ месяца и овса на 2 месяца, а через 15 дней за ними должен был идти тыльный запас с месячным запасом круп и овса и полумесячным сухарей и муки. Через месяц выступал еще транспорт с 1 ¹/₂ месячным запасом продовольствия и 2-месячным овса к Урге, как об этом уже сказано выше.

На Эмбе прибавилась еще к отряду сотня конницы, набранная из зажиточных киргизов одвуконь. Строилась фронтом, отвечала на приветствие «Алла-яр» (Бог — друг), снимая шапки. Употреблялась она на разъезды, разведки и боковые патрули. У некоторых джигитов были револьверы Кольта, у других ружья, но большая часть вооружена была пиками и саблями. Служили даром. Свинец и порох им отпустили из казенного склада; первое время и овес продавали им казенный до появления травы. Наняты были проводники и чабары (почтальоны). Знают хорошо дороги в степях преимущественно барантачи, воры и разбойники. Для дальнейшего похода отряд разделен на 4 части: 1) авангард из 2 оренбургских сотен, 2 ракетных станков и 25 человек саперной команды от 1-го Оренбург, линейн. батальона, под руководством 4 саперных унтер-офицеров и капитана Крассовского, под начальством поручика гр. Шувалова, адъютанта великого князя Владимира Александровича; 2) главные силы под начальством самого Веревкина: из 8 рот, 1 Оренбург, сотни, 3 сотен уральских, 2-й конной батареи, 4 мортир и части артиллерийского и инженерного парков; 3) транспорт с продовольствием, остальными частями названных выше парков и центральным лазаретом, под прикрытием 1 роты, 2 Оренбург, сотен и 2 пеших орудий, под начальством полковника Новокрещенова и 4) тыльный транспорт с продовольствием.

26 марта выступил авангард налегке с 396 верблюдами. Сначала глубокий снег, а с 1 апреля распутица сильно задерживали верблюдов, так что на реку Чеган прибыл только 6 апреля. Для переправы связали плот из баклаг, но в ночь с 7 на 8-е вода вдруг убыла, так что 9-го числа авангард перешел реку вброд. Главные силы выступили 30-го, а транспорт 31 марта. Порядок движения в оренбургском отряде принят был такой: в 5 ч. утра подъем, люди закусывают и вьючат; выступление — как часть готова; дежурная сотня в авангард и арьергард, по полусотне; при авангарде офицер Ген. штаба для выбора ночлега и разбивки лагеря, с ним вожаки; за авангардом в версте войска и обоз, независимо друг от друга. Арьергард помогает обозным; с ним несколько запасных верблюдов. К авангарду перед ночлегом высылались жалонеры: от пехоты офицеры, от казаков урядники. Лагерь ставился четырехугольником: передний фас из артиллерии и парков, на батарею 250 шаг., фланки из стрелковых рот, отступая 75 шагов от парков, по 80 шагов на роту; задний фас из казаков — по 100 шагов на сотню. Между частями 10 шагов для прохода в поле; перед фронтом сначала вьюки, потом ружья в козлах, потом юламейки для нижних чинов, потом офицерские, потом верблюды с лаучами, а в центре — штаб. В одном углу заднего фаса маркитанты, в другом склад Красного Креста. Пастбище обставлялось постами и при них взвод казаков. На ночь верблюды и лошади загонялись в каре. Вокруг лагеря казачьи посты с поддержкой готового взвода. Остальные меры охраны обыкновенные.

При выступлении главных сил оказалось, что ослабевшие верблюды уже не поднимают груза в 17 пудов. Пришлось оставить на Эмбе часть тяжестей на 550 верблюдов, а с колонной пошли только 1346 штук. Веревкин донес Крыжановскому, что он «не убежден в том», что вверенный ему отряд «в состоянии будет выполнить возлагаемые на него обязанности». Надежда придти в Хиву раньше других отрядов уступила место мечте: хоть бы не очень опоздать… Утешались, впрочем, тем, что туркестанцам и кавказцам предстояло идти по пескам и без воды, — авось это их задержит!

Дальнейшее движение оренбургского отряда до Исен-Чагыла обошлось без особых приключений, если не считать, что чрез засыпанную снегом ложбину речки Аты-Джаксы пришлось устроить плотину из утрамбованного снега, что 3, 4 и 5 апреля сильная грязь измучила людей и животных и что при переходах вброд чрез овраги люди, по пояс в холодной воде, самоотверженно помогали верблюдам. 16 апреля отряд пришел на Исен-Чагыл; травы было довольно, топлива также, вода сносная. Здесь стали ждать транспорта, который и прибыл 19-го числа.

Отсюда пошли 4 эшелона: 1-й в качестве авангарда, под начальством Веревкина из 2 рот, 2 уральских сотен, 4 конных орудий и инженерного парка, двинулся 20 апреля; 2-й под командой полк. Константиновича из 3 рот, 1 оренбургской сотни, 2 конных орудий и артиллерийского парка, выступил 21-го числа; 3-й эшелон под начальством полк. Леонтьева, из 2 рот и 2 оренбургских сотен, выступил 22-го числа; 4-й из общего транспорта полк. Новокрещенова выступил 23-го числа. Верблюды перевьючены под 12 пудов, если тюки позволяли. 21-го числа Веревкин получил из Киндерли донесение полк. Ломакина от 7-го числа о вступлении оттуда 14 апреля и послал ответ, что придет на Ургу к 1 мая. При движении по берегу Аральского моря люди пили морскую воду. 2 мая подошли к кр. Джаны-Кала, которая оказалась брошенною 2 дня назад. Не доходя 8 верст спустились в Айбугир. Шли в этот день 40 верст при 40° жары, без колодцев. Морская вода в баклагах только распаляла жажду, и потому стали смачивать ею головы, спасаясь от солнечных ударов. С половины перехода пехота стала приставать… Казаки при обозе брали на седла вещи отсталых, сажали людей на крупы своих лошадей… и вдруг передние наткнулись на арык, несший аму-дарьинскую воду к Джаны-кала! Никто не слушал приказаний и надо было силой оттаскивать людей от воды… Послали баклаги в пехоту, а затем и в следующие эшелоны. 2, 3, и 4 мая пришли к Джаны-Кала остальные эшелоны. Все баснословные рассказы киргизов, будто по берегу идти нельзя, что от воды сильно слабит, что верблюды дохнут от ядовитых мух и ядовитой травы, оказались вздором.

Число баклаг сильно уменьшилось: они разбивались при падении верблюдов или рассыхались, так как были сделаны наскоро из сырого леса. Верблюдов пало 297, на протяжении 600 верст от Эмбы до м. Урги. Из них подрядчик вскоре пополнил 197. Люди вынесли поход хорошо: больных было 181, умер 1, выздоровело 155.

В Джаны-Кала, вследствие разосланных Веревкиным 26 апреля из Касармы прокламаций, явились с повинною наши, откочевавшие в 1869 г. киргизы: есаул Султан Арсланов (Каналы), Азберген Мунайтасов, родственник Исета Кутебарова и др. Есаулу было объявлено еще до явки, через присланных им киргизов, что он подлежит военному суду за измену, тем не менее он явился. Веревкин велел его арестовать, но Исет Кутебаров, убивший в 1855 году отца его, Арслана Джантюрина, просил отдать султана ему на поруки. Оба названные киргиза сделались вожаками отряда по Хивинскому ханству и оказали множество услуг.

Отряд отдохнул, верблюды подкормились молодым и сочным камышом, люди вымыли белье и выкупались. Отсюда Веревкин решил идти на Кунград не по западному, а по восточному берегу Айбугира, который давно уже высох; таким образом, отряд избавляется от ненужного и тяжелого похода по степи в обход Айбугира.

Предположенное содействие отряду со стороны Аральской флотилии не состоялось, потому что суда не могли поднять достаточно топлива. Отряд напрасно пускал по ночам ракеты и раскладывал на берегу костры. Узнав от лазутчиков, что флотилия стоит в устье Талдыка и не может подняться по случаю преграждения его плотинами, Веревкин послал капитану 1-го ранга Ситникову приглашение прибыть в отряд для соглашения в дальнейших действиях, а конвоя ему не послал. Это была важная ошибка, которая привела к катастрофе…

Ломакину тоже было послано предписание остановиться у конца Айбугира, если он туда дошел, и выслать сильные разъезды на дорогу между Кунградом и Куня-Ургенчем для связи с оренбургскими разъездами, направленными туда же, или занять Куня-Ургенч и выслать сильный отряд к Кунграду. Словом, Веревкин разыгрывал уже роль главнокомандующего…

Требуя остановки кавказцев на Айбугире или в Куня-Ургенче, а затем совершенно ненужного движения к Кунграду, Веревкин, очевидно хотел помешать им придти к Хиве раньше его. Только подойдя сам к Кунграду и убедившись, что кавказцам его не перегнать, он пишет Ломакину 7 мая, чтобы он шел прямо на Ходжейли во фланг и тыл собравшимся там хивинцам, а в конце письма изменил это приказание, на всякий случай, и приказал идти на Ходжейли не прямо, а непременно через Кунград… Все-таки вернее, что кавказцы не свернут на Хиву…

Перед выступлением из Жданы-Кала Веревкин заложил рядом, в 600-х шагах, на арыке квадратный редут с закругленными бастионами на 2-х углах по диагонали, поставив тут 1 роту, 1 сотню и 2 ракетных станка. Здесь оставлены были: большая часть баклаг, юламеек, инженерные инструменты и материалы, кроме нужных для мостов и осадных работ, кровати, столы, ушаты и т. п. вещи центрального лазарета и все укупорочные материалы, от израсходованных провианта, фуража и прочего. Верблюдов пошло с отрядом далее 2394, с грузом в 12 пудов, а 700 отправлено на Эмбу за провиантом, но они не дошли до Эмбы, вероятно отпущенные подрядчиком с дороги, и потому за них было впоследствии удержано при расчете с подрядчиком со дня отправки из Джаны-Кала. Отряд выступил 6 мая. Хлебные и клеверные поля давали отличный корм. 7-го числа налетел сильный песчаный буран, произведший большую путаницу в обозе и беспорядок в войсках; вожаки сбились с дороги. Отряд остановился в 13 верстах от Кунграда — около сада вожака Азбергеня. 8 мая Веревкин двинулся к Кунграду, куда ночью вошел хивинский отряд в 1500 человек, под командою Джасаула Мамыта. Впереди нашего авангарда шла партия джигитов, которые скоро дали знать, что хивинцы строятся позади Кунграда для встречи, опираясь левым флангом на лесок, а правым на Кунград. Послышалась и перестрелка у джигитов. Отряд перестроился в ротные колонны в две линии; в центре первой 6 конных орудий, казаки в резерве за центром. В лесок направлена стрелковая рота 1-го оренбургского линейного батальона, занявшая его без выстрела. Видя, что хивинцы слишком почтительно относятся к пехоте, Веревкин послал 3 сотни казаков с ракетами в атаку. Но хивинцы ушли и от казаков, которые преследовали их верст 6 по дороге на Ходжейли. Отряд, шедший следом, правее Кунграда, повернул назад в Кунград, а те 3 сотни остановлены на дороге, в виде авангарда. В Кунграде оказалась пустота, жители разбежались, крепостная стена в развалинах, город тоже.

Это следы войн Ата-Мурата с Хивою. Оренбуржцы разрушили ханский дворец и дом храброго Джасаула Мамыта. На ночлеге получено донесение Ломакина, что 12-го числа он придет в Кунград с 12 ротами, 4 сотнями и 4 орудиями. У Веревкина же было тут всего на все 8 рот и 6 сотен при 6 орудиях. Известие до того ободрило его, что он решился даже оставить в Кунграде 1 роту и 1 сотню, чего прежде боялся сделать, а Ломакину написал, чтобы он оставил здесь тоже 1 сотню и 2 горных орудия. Комендантом оставлен полковник Новокре-щенов, а помощником ему назначен бывший разбойник Исет Кутебаров…[57] с думой из 4-х туземцев: киргиза, каракалпака, узбека и туркмена из Кунграда. В этот же день, еще на пути к Кунграду, Веревкин узнал от киргизов и персиян, что к нему была послана небольшая команда от Аральской флотилии с проводником — киргизом чикликского рода (к которому принадлежал и наш Исет), бием Утенем, и что тот выдал русских хивинцам… Это было следствием остроумного приглашения Веревкиным начальника флотилии. Теперь только Веревкин сообразил наконец, что надо послать сильный разъезд к месту стоянки флотилии. Это всего 50 верст. Разъезд нашел 11 обезглавленных трупов наших моряков, арестовал семейство Утеня — жену и 2 детей, а заложников взял из чужого, соседнего аула, где наняты были для русских лошади. Утень же со своим аулом укочевал подальше… Так как Утеня разыскать не могли, то впоследствии все три заложника были расстреляны… Наказание пало на невинных, содействовавших русским для сношения с отрядом Веревкина!

Оказалось, что сам Ситников, получивший 28 апреля рану во время перестрелки с крепостью Ак-Кала, не мог ехать к Веревкину и послал к нему 7 мая 9 матросов, 1 топографа, 1 унтер-офицера под начальством прапорщика корпуса штурманов Шебашева. Киргиз Утен Мусабаев несколько раз являлся на флотилию, услуживал то тем, то сем, втерся в доверие к Ситникову и взялся проводить команду. Ему поверили. Он нанял лошадей, зазвал команду к себе в аул, на берегу реки в 10 верстах от Кунграда, угостил, а когда все заснули, зарезал… Одного тела не оказалось, а чьего — неизвестно. Подозревают, что русские были опоены и спали крепко; их шестилинейные винтовки, комплект патронов по 60 на каждого, и головы достались убийцам… Головы отвезены в Хиву и выставлены на площади.

Как служили нам киргизы-джигиты в качестве почтарей и курьеров, можно судить из примера, оставленного нам киргизом Кал-Нияз-Туркестановым: он был послан из Киндерли одвуконь с почтой в Хиву; дорогой он сбился и попал на сарыкамышский путь, которого не знал. Разыскивая колодцы и страдая от жажды, он наконец зарезал обеих лошадей и кровью их утолял жажду… Когда этот источник иссяк, он зарыл почту в песок, воткнул рядом палку, надел на нее шапку, чтобы указать место, и тут же лег умирать… Весьма возможно, что и Утень почту бы доставил без ущерба для нее, а перед искушением в 11 голов устоять не мог.

Нельзя ставить дикого человека в такие положения своею беспечностью и самонадеянностью. Начальник Аральской флотилии, вероятно, никогда не читал и не слышал ни про Бековича-Черкасского, ни про Рукина, погибших вот так же простодушно и доверчиво!

С другой стороны, 11 человек решительных и хорошо вооруженных молодцов, идя следом за победоносным отрядом и соблюдая правила военных предосторожностей, легко могут догнать отряд без особых приключений. Не следует только заходить в гости. Был пример, что на третий день после занятия Кауфманом Самарканда в 1868 г. два офицера с двумя казаками отделились от оказии, конвоировавшей провиант на предпоследнем ночлеге, верстах в 40 от Самарканда, и хотя навстречу им попадалось много конных и пеших туземцев, но они неизменно приветствовали наших офицеров кулдуками. После хорошего погрома туземцы непременно почтительны.

Тела убитых привезены были в отряд Веревкина и погребены с надлежащею церемониею вблизи дома, занятого под гарнизон.

Флотилия наша узнала о гибели команды 9-го числа от присланного Веревкиным подпоручика Султан Байджанова с 15 казаками. Веревкин опять требовал к себе Ситникова, а тот опять отказался ехать, ссылаясь на рану, и настаивал на разрушении плотин, мешавших флотилии двигаться вперед.

Веревкину почему-то жаль было портить работу хивинских рабов и нарушать порядок орошения полей неприятеля… Он все требовал, чтобы флотилия искала проходов по разливам и озерам правого берега, чего без проводников флотилия делать не рисковала. Причины, по которым Веревкин не хотел помогать флотилии и расчищать ей путь к отличиям, понятны: 1) она сама ему не помогала, когда он шел по берегу моря и нуждался в пресной воде; 2) занявшись уничтожением плотин, он проморгал бы Хиву, к которой стремились все его помыслы, а также и туркестанцы… 3) содействие флотилии было далее не нужно.

Здесь кстати упомянуть о действиях флотилии с начала кампании. В составе ее находились два парохода — «Самарканд» и «Перовский» — и три баржи. Экипаж состоял из 8 офицеров, 1 врача и 259 нижних чинов, в том числе были 2 топографа, присланных из Ташкента. На «Самарканде» находились: два 4-фунтовых нарезных орудия и два 10-фунтовых единорога; на «Перовском» — два 4-фунтовые картечные орудия и один 10-фунтовый единорог; на 2-х баржах было по два 4-фунтовых нарезных орудия, а на 3-й один 10-фунтовый единорог. Боевых зарядов взято по 175 на каждое орудие. Зима застала пароходы в Перовске. 14 марта река вскрылась и пароходы в тот же день ушли в Казалинск. Лед шел сплошной, и потому пароходы остановились на ночь у протока Караузяка. Ночью ветер погнал лед назад, а река обмелела до того, что пароходы очутились на мели… Послали в Перовск за помощью. Прискакал уездный начальник со 100 казаками и 400 киргизами. «Перовского» стянули волоком на талях, а «Самарканд» рвал веревки, ломал блоки и не шел… Вывели молы, а кругом парохода вырыли бассейн; вода хлынула и пароход снялся, наконец, 26 марта. В Казалинск пришел он 6 апреля. 10-го числа отправлены две баржи забрать в устье Сыра заготовленный саксаул; 13-го отправлена третья баржа; 15-го пошел «Перовский», а 17-го «Самарканд». К вечеру того же дня он прибыл к острову Кос-Арал на Аральском море. 18-го все суда вышли в открытое море, ведя на буксирах баржи. «Перовский» вел только одну, но за слабосилием и массою льда постоянно отставал, и присоединился к «Самарканду» через двое суток у о. Токмак-Ата, где тот его поджидал на якоре. Туманы мешали идти далее. 26-го туман рассеялся и эскадра пошла к заливу Талдык искать бар речки Кечкине-Дарья, который с 1859 г., т. е. с рекогносцировки капитана 1-го ранга Бутакова считался самым удобным для входа в Аму-Дарью.

После сильной качки, познакомившей моряков с морской болезнью, нашли бар и кинули якорь на 2-х саженях. 27-го спущены шлюпки искать прохода через бар. Нашли, обозначили вехами и захватили тут хивинца, который показал, что на Улькун-Дарье, в 14 верстах от устья, выстроена крепость Ак-Кала с 1000 человек гарнизона и 5 пушками. В этот день суда прошли бар и вошли в реку. Ночь провели у развалин форта Хиот, ждали нападения и не спали. 28-го в 3 часа утра эскадра пошла дальше, вышла через час из Кечкине-Дарьи на Улькун-Дарью, увидела впереди форт Ак-Кала. Приготовились к бою… «Самарканд» с двумя баржами шел впереди, «Перовский» с одной баржей — за ним. Как только суда подошли на пушечный выстрел, форт открыл огонь. Флотилия не замедлила ответом. Скоро хивинские пушки были подбиты, но последним выстрелом их на «Самарканде» пробит был левый борт, разбита подушка орудия, отбита лапа якоря и осколками разбившегося ядра ранено 7 нижних чинов (двое умерли впоследствии) и начальник флотилии капитан 1-го ранга Ситников. Суда подошли на 75 сажен и продолжали пальбу, пока хивинцы не очистили форт. Снарядов выпущено 68 и 1658 ружейных пуль. Ранен пулею еще 1 матрос на барже. Высадки для овладения крепостью или хотя бы трофеями флотилия не сделала…

Дальнейшие занятия флотилии состояли в тщетных попытках отыскать с рыбаками какой-нибудь выход из Улькун-Дарьи мимо плотин, да в перевозке с 23 по 26 июня, после взятия Хивы, в Казалинск, великого князя Николая Константиновича, больных, раненых и курьеров. 2 августа «Перовский» отправлен с 1 баржей на Кос-Арал за саксаулом, а воротился 20 августа.

Между прочим, сам диван-беги Мат-Мурад после занятия нами Хивы разъяснил, что плотины начали строить еще в 1860 г., после посещения Улькун-Дарьи Бутаковым, и вовсе не для развития хлебопашества, как уверял Веревкин, а для преграждения пути нашим судам… Поэтому 29 июля сюда были согнаны 2000 узбеков для уничтожения плотин. 27 августа флотилия опять повезла в Казалинск больных, раненых, штабных, уволенных в запас и большую часть артиллерийского парка. «Самарканд» прибыл в Казалинск 30 августа, а «Перовский» — 2 сентября. Плотины были разрушены только к половине октября. Флотилия осталась в Казалинске.

Возвратимся теперь к оренбургскому отряду. 11 мая авангард под командой полковника Леонтьева послан вперед, за 25 верст, к истоку канала Угуз из Талдыка. 12 мая двинулся и Веревкин туда же и стал на ночлег. Ночью хивинцы сделали тревогу и добрались даже до вьюков и верблюдов, уложенных почему-то перед фасами; здесь хивинцы запутались и были отбиты огнем казаков. 12-го же числа в Кунград пришли кавказцы, отставшие, таким образом, от оренбуржцев, благодаря хитрой уловке Веревкина, на целый переход. Веревкин их заставил напрасно идти в Кунград, а сам не стал их ждать и ушел.

Но кавказцы тоже дело-то понимали отлично: Ломакин немедленно погнался за Веревкиным и догнал его в тот же день на ночлеге под Огузом. Тот опять на хитрости: «Кавказцы ваши устали, пусть отдохнут, оправятся и следуют за оренбуржцами в расстоянии одного перехода…» Ломакин заявил на это, что перенеся столько трудов и лишений, чтобы только добраться до неприятеля, кавказцы будут считать для себя такое движение позади оренбуржцев сущим наказанием, а потому обещал сделать форсированный переход и догнать Веревкина. Пришлось уступить.

13 мая Веревкин пошел дальше, оставив Ломакина на дневке. Во время движения к протоку Карабайли 14 мая на съемочную партию напали хивинцы, успевшие угнать семь верховых лошадей. В перестрелке по этому случаю у нас убит 1 и ранено 5 человек, в том числе 1 офицер — прапор. Лойко. Вслед за тем, благодаря камышу и кустарникам, подкралась новая партия к арьергарду (сотня есаула Пискунова) и понеслась в атаку. Пискунов спешил казаков, сбатовал коней и открыл огонь. Подоспела подмога из полувзвода пехоты, прикрывавшей обоз, затем прискакали 2 сотни и 2 конных орудия. Гнали их 9 верст. У нас убито 2 верблюда. На ночлеге у Карабайли подошел отряд Ломакина, сделав усиленный переход в 50 верст. У Веревкина составилось таким образом 16 рот, 8 сотен, 14 орудий и 8 ракетных станков. Людей всего 4450 чел. Силы неприятеля у Ходжейли считались в 5000 чел. при 3 орудиях.

Здесь мы оставим пока соединившиеся отряды и расскажем, как шел и страдал мангышлакский отряд.

12 апреля к заливу Кайдак послан был майор Навроцкий со сборною терскою сотнею и командою дагестанцев для сбора верблюдов с адаевцев, еще не доставивших своей доли. Затем были посланы нарочные в оренбургский и красноводский отряды с извещением о выступлении, и наконец 14 и 15 апреля мангышлакский отряд (12 рот, саперная команда, 6 сотен, 6 орудий, 3 ракетных станка и милиция) выступил тремя эшелонами из Киндерли и сосредоточился 18 числа у кол. Сенек, блистательно выдержав пробу, заданную ему безводным переходом в 80 верст между Каундами и Сенеком. Как нарочно, во весь путь до самого Сенека солнце пекло невыносимо. Термометр показывал +37 °R, песок был накален до +42 °, ноги пеших людей испытывали особую «тоску», понятную тому, кто ходил хоть раз по раскаленному песку, да не ради развлечения. Ко всему этому следует упомянуть об удушливом, «как из печи», южном ветре, сходном отчасти с сирокко и самумом. Достаточное при обыкновенных условиях количество воды, взятой войсками с колодцев Каунды, оказалось совершенно недостаточным при неистовой жажде, возбужденной палящим зноем и удушающим ветром. Воду несли люди на себе в манерках, бутылках и т. п. Под бурдюки верблюдов не хватало. Кто-то уверил всех, что до Хивы дойдем с одними манерками. Вода в баклагах, бутылках и других сосудах нагрелась до степени, делавшей ее противною. Запах, чувствовавшийся и в свежей воде, еще более усилился в закупоренных и нагретых сосудах. Но и эту противную воду люди выпили, не доходя половины пути, т. е. 40 верст до Сенека… Посланные вперед казаки привезли воду и выручили товарищей из беды. Следовавший с мангышлакским отрядом поручик прусской службы Штумм,[58] рассказывая свои впечатления, приходит в восторг от выносливости русского солдата и от его великодушия:

«Переход к Сенеку останется надолго в памяти участников. Привычные уже к степным походам ширванцы, перевезенные из Чикишляра, а также апшеронцы, бывавшие уже на Мангышлаке, выносили это тяжкое испытание сравнительно довольно бодро; самурцы же стали приставать и падали в изнеможении. Пришлось побросать тяжести со всех повозок, чтобы уложить на них приставших солдат. Офицеры отдавали им своих лошадей, а сами шли пешком; некоторые даже и несли на себе солдатские ружья! Желал бы я знать: что сказали бы разные иноземцы о таком чисто братском отношении офицеров к солдатам? Одобрят или осудят они такую «нежность», нисколько не отвечающую суровым понятиям о «строгой дисциплине»?

А между тем в этом и весь наш секрет: мало того, что офицер служит примером, — он облегчит и поможет солдату, где это нужно, собственными плечами! Заботы и попечения не на словах только, а и на деле, добрый пример, братская поддержка — вот где корень этой дисциплины русских войск, которой удивляются иностранцы! Только при таком духе корпуса офицеров возможны такие «безоглядные» походы, такие беззаветные предприятия, как наши степные экспедиции. Солдат слепо верит начальнику, который его ведет в пустыню, солдат знает, что этот начальник десять раз подумал, прежде чем решился вести за собою своих подчиненных. Никакой карты у солдата нет, да он ею и не интересуется: «про то знает начальство». Сознание, что офицеры не покинут своих частей и, следовательно, уж для самих себя постараются идти настоящею дорогой, — действует, конечно, успокоительно. Эта вера в начальника стоит того «огненного столпа», который вел евреев в обетованный край!»

Чтобы поддержать силы солдат, им раздали всю зельтерскую воду, имевшуюся в запасе. Ломакин поощрял всячески солдат и унтер-офицеров, ободрявших своих товарищей. Одного рядового самурца, Василия Иванова, державшего себя молодцом в этой удушающей атмосфере и старавшегося ободрить своих приунывших товарищей, Ломакин тут же на дороге произвел в унтер-офицеры. Унтер-офицеру Анфонусу подарил 10 рублей за то же. В особенности пострадал 1-й эшелон майора Буравцова, привезшего на верблюдах до 150 чел. к кол. Сенек. Верблюды также приставали и падали. 150 вьюков было брошено на дороге. Обманчивые миражи сильно обижали солдат, сердившихся на черта, вытворявшего такие штуки!

К вечеру 17-го числа жара наконец спала, люди тотчас приободрились и, когда их подняли с привала, затянули песни.

Так с музыкой и песнями шли они до Сенека, где 18-го числа им и дана была дневка. Брошенный по дороге провиант и фураж был подобран во время дневки. Переход этот показал, что при подобных условиях на верблюдов, большею частью еще не оправившихся, не следует класть более 8–10 пудов. Поэтому пришлось облегчить вьюки, и тогда верблюдов недостало: много тяжестей не на чем было поднять. Ломакин решился уменьшить отряд, оставив в опорных пунктах еще две роты.

Вынесенный отрядом опыт указал, что сосудов для воды у него мало. Люди чувствовали отвращение к бурдюкам из сырых козлиных шкур, но после мучительной жажды побороли свою антипатию и на другой же день по приходе к Сенеку стали просить козлов, «которых прежде не принимали и из которых теперь в один день поделали столько бурдюков, что каждая часть подымает воды дня на три на всех людей и частью на лошадей». Но бурдюки, плохо просоленные, загнивали на другой же день, вода обращалась в вонючий кисель… Удивительно, как люди не нажили себе какой-нибудь чумы! Если теперь с бурдюками отряд мог обеспечить себя водою только на три дня, то ясно, что с Каунды он выступил с недостаточным ее количеством, вопреки уверению Ломакина в начале того же рапорта. 19-го числа вечером отряд передвинулся с Сенека на Биш-Акгы, где уже готов был редут. Укрепление это представляет правильный четырехугольник, фасы которого, длиною в 100, а другие в 150 шагов, обнимают пространство, на котором расположены 7 колодцев, весьма обильных превосходною пресною водой.

Из кривуляк саксаула и рогож люди поделали себе шалаши. В редуте оставлены 1 рота апшеронцев, 1 рота ширванцев и 1 сборная сотня казаков при 1 нарезном орудии. Приспособление к артиллерийской обороне состояло в двух турбастионах на двух противолежащих углах редута.

20-го числа отряд продолжал движение тремя эшелонами на Камысты. Предполагалось пройти Каращик, Сайкую и сосредоточиться 25-го в Бусага. Первым эшелоном командовал Генерального штаба подполковник Скобелев, вторым — Генерального штаба подполковник Гродеков, третьим — артиллерии подполк. Буемский. От Бусага предполагалось идти двумя колоннами по двум различным путям: один на Ильтедже, а другой на Ак-Крук, Еркембай, Алан и Табын-су, где оба пути сходятся.

В день выхода с Биш-Акты сюда прибыл Навроцкий, доставивший 287 верблюдов, из коих 200 наров (одногорбых), хорошо содержанных и поднимавших до 20 пудов. Кроме этого пригнаны 1965 баранов и 160 лошадей. Отправляя Навроцкого «нанимать» верблюдов и покупать порционный скот, Ломакин приказал отнюдь не прибегать к оружию и за все взятое заплатить. Дело, однако же, не обошлось без стычки. Выступив в 4 часа вечера 12-го числа с отрядом в 193 шашки на Сенек, Навроцкий на третий день в 10 часов утра был уже у редута Биш-Акты. Здесь он принял на 7 дней ячменя и на 10 дней сухарей, а 14-го выступил через Чапан-ату к кол. Богда, где кочевал один из главных подстрекателей — соучастник Кафара, Тахсенбай, отбивший у баимбетовцев несколько десятков верблюдов, собранных ими для отряда. Казаки заночевали, не доходя 5 верст до кол. Богды, и в 2 часа утра без шума потянулись далее. Чтобы не выдать своего присутствия, казакам запрещено было курить. Аул Тахсенбая был оцеплен в карьер 25-ю казаками, прежде чем кто-нибудь успел очнуться.

В числе захваченных 14 человек мужчин оказался сам Тахсанбай и хивинский посланный, подговаривавший киргизов к откочевке в Хиву. Отправив этих людей и забранных здесь верблюдов, лошадей и овец в Биш-Акты под конвоем 28 казаков, Навроцкий с остальными отдохнул в ауле и затем двинулся к кол. Утек. Здесь он повторил прежний маневр: остановился в поле без воды, простоял тут до 2 часов утра, не позволяя ни раскладывать костров, ни курить, затем в 2 часа 17-го числа потянулся к колодцу, где в это время не рисковал кого-либо застать и быть открытым, напоил лошадей, а затем оцепил аул в карьер и потребовал от захваченных врасплох кочевников согласия поставить верблюдов и баранов по назначенной цене. Киргизы отказали, и скот их был тогда конфискован. Затем поручик Давлетбеков послан был в следующий аул, верстах в семи от только что захваченного, но и там киргизы не согласились выставить верблюдов, и потому скот их был взят силою.

Так как в этом последнем ауле не удалось захватить киргизов врасплох и двое из них ускакали, то Навроцкий решился действовать уже открыто и не теряя времени, чтобы не дать времени распространиться тревоге.

Посланы были одновременно три отдельные команды: войсков. старшины Малюги, поручика Давлетбекова и урядника Мехти-Уллубий-оглы, остальные казаки (до 70 чел.) с отбитым скотом отправились к колодцу Дангара, у берега зал. Кай-дак, куда и прибыли в 10 часов утра. Не прошло и часа, как с пикета заметили казака, скачущего со стороны, где должен быть Давлетбеков, и машущего папахой. По тревоге команда в 37 человек понеслась навстречу к вестнику, который сообщил, что они захватили один аул уже в движении, и когда посланные с ним, Боркиным, три казака стали заворачивать назад передних верблюдов, толпа киргизов в 14 человек напала на них из засады в соседнем овраге. Первыми же выстрелами киргизы убили под тремя казаками лошадей; Боркин, у которого уцелела лошадь, пробился к поручику, а пешие казаки, держа ружья наготове и только прицеливаясь по временам в разные стороны, но не делая ни одного выстрела, сдерживали врагов в продолжение нескольких минут. Давлетбеков поскакал на выручку, а Боркина послал дать знать майору о нападении. Целых 30 верст еще пришлось идти Навроцкому, пока он встретил отступающего Давлетбекова, горячо преследуемого киргизами.

Из трех казаков, наткнувшихся на засаду, один Назаренко был смертельно ранен и остался в руках неприятеля… Двое других были выручены; один из них ранен саблей в лицо.

Двадцать доброконных казаков, из числа прибывших с Навроцким, были брошены навстречу наседавшей толпе киргизов. Тело Назаренко было отбито, честь отряда спасена!

К 10 ч. вечера Навроцкий воротился к колодцу Донгара, где уже собрались две остальные команды. Добычею дня были: 119 верблюдов, 147 лошадей и 1150 баранов. У киргизов убито 5 чел., ранено 10. Наш урон состоял из одного убитого, одного раненого и одного контуженного.

Кроме того, убито 4 лошади, ранено 3, которые и брошены вместе с 6 другими, пришедшими в негодность от изнурения. Молодцы, отбившиеся от неожиданного врага, налетевшего врасплох из засады, были награждены знаками отличия военного ордена.

Киргизам, у которых отбирали скот, оставлено было по одной или по две верблюдицы на семью, от 5 до 10 коз и столько же овец, смотря по числу душ. Народу объявлено было, что за отобранный скот хозяева могут получить деньги, если явятся в Биш-Акты к начальнику отряда.

Сделав свое дело, Навроцкий стал отступать на отряд. Однако же слух о его набеге быстро распространился по соседним аулам, которые тотчас всполошились. Стала уже собираться партия для преследований казаков, но Ломакин выслал с Сенека подкрепление из сотни дагестанцев, которые и встретили Навроцкого в 50 верстах от Биш-Акты. В 10 дней Навроцкий сделал 640 верст.

Команда дагестанцев действовала в особенности энергично, и ей преимущественно обязан отряд успехом набега. Всего захвачено было 323 верблюда, 161 лошадь и 2350 баранов, а за исключением павших, брошенных на пути и израсходованных, в отряд доставлено, как уже сказано: 287 верблюдов, 161 лошадь и 1965 баранов. Из этого числа 223 верблюда, 147 лошадей и 1500 баранов составляют трофей дагестанцев, которые, как видно, хотели загладить неудачу своей сотни на Бузачах в январе этого года.

Удачный набег Навроцкого обеспечил отряд перевозочными средствами настолько, что 200 верблюдов можно было даже уделить для опорных пунктов. В мясе отряд также нуждаться не будет.

Оставленные верблюды вместе с освобождающимися из-под провианта и фуража назначались для подвозки довольствия в опорные пункты, для чего служил и конный транспорт, освеженный частью пригнанных лошадей. Этих средств, однако же, оказалось недостаточно, и потому командующий войсками Дагестанской области ген. — адъют. Меликов сделал следующие распоряжения:

1) Предписал воинскому начальнику форта Александровского собрать всех верблюдов, брошенных отрядом по дороге из форта в Киндерли, нанять или купить в окрестностях форта сколько окажется возможным, и отправить их на шхуне в Киндерли, а если все не поместятся, то остальных сухим путем.

2) Майору Навроцкому, заведовавшему опорными пунктами, разрешено было добыть верблюдов, посредством реквизиции, от киргизов и туркменов, которые еще не выполнили наших требований.

3) Послать в Киндерли из Дагестана купленных там 25 пар волов с арбами и 3 пары запасных без арб.

Как уже сказано, Мангышлакский обряд двинулся с Биш-Акты 20 числа, рассчитывая быть в Бусага 25-го. Переход совершен как нельзя благополучнее; больных и престарелых людей было очень мало, несмотря на чрезвычайную жару от 30 до 35°. Верблюды также вынесли этот переход без урона. Причины такого благополучия заключались главным образом в том, что по пути отряд имел в изобилии хорошую, почти пресную воду. Подножный корм также изобиловал.

Вообще следует заметить, что как только верблюды начинают заметно приставать и падать, — знак, что колодцы скупы, что эшелоны несоразмерно велики (относительно воды) и верблюдам, о которых думают после всего, воды не хватает. Из того же транспорта, который потерял на 80 верстах от Каунды в Сенеку 150 верблюдов, теперь на 250 верстах от Биш-Акты до Иль-Тедже, при такой же почти жаре, не потеряно ни одного животного. Напрасно думают многие из русских «проводников цивилизации», что вода для верблюда «предмет роскоши»!

Жара, между прочими неприятностями, умудрилась еще заглянуть во вьюки и распорядилась в них с годными для нее предметами: сургуч в коробках сплавился в одну массу, а от стеариновых свечей остались одни фитили! У кого свечи лежали с бельем, тому еще с полгоря: солнце подкрахмалило ему разные принадлежности, правда без разбора, и только; но если по соседству случился чай, сахар, сухари и т. п., что чаще всего попадает в один чемодан со свечами, — тому завидовать грех.

Получив в Бусага сведение, что по пути в Иль-Тедже воды хватит на весь отряд, Ломакин отказался от намерения разделить отряд на две колонны, для следования по двум параллельным дорогам. По-прежнему отряд шел тремя эшелонами, в расстоянии полперехода один от другого. На этот раз всеми эшелонами командовали офицеры Генерального штаба: Скобелев, Гродеков и Пожаров.

Самое жаркое время отряд проводил на привале, это с 9 ч. утра до 4 ч. вечера; ночлег продолжался с 8 ч. вечера до 8 ч. утра. Таким образом, на движение употреблялось утро — с 3 до 9 ч. утра, вечер — с 4 до 8 часов. При этом порядок движения был принят такой: первый эшелон выступает с дневки в 3 часа утра, второй в 4 часа вечера, а третий остается еще на ночь и выступает на следующее утро в 3 часа, и затем все эшелоны делают переходы в два приема, половину утром, половину вечером, а расстояние между ними сохраняется постоянное — в полперехода.

На всякий случай воду все-таки постоянно возили с собой, колодезь мог быть засыпан, испорчен трупом барана или лошади и т. п. Предосторожность никогда не лишняя, а когда сосуды для воды не металлические и не стеклянные, а деревянные или кожаные, то надо ли, не надо ли воды, а наполнять их все-таки следует, не то дерево рассохнется, бурдюки потрескаются; и потом не в чем будет возить воды, когда то действительно будет нужно. Несоблюдение этого правила в туркестанском отряде обошлось недешево и казне, потому что с дороги приходилось посылать в Бухару за новыми турсуками, и казакам, сновавшим взад и вперед, развозя оставшиеся турсуки от части, пришедшей на колодцы, к части, готовящейся перешагнуть безводный переход.

От Биш-Акты до Бусага дорога почти везде ровная и мало песчаная. Только один переход, верст в 12, не доходя кол. Каращика, был довольно тяжел вследствие высоких бугров сыпучего песка, но и тут артиллерия прошла, не прибегая к помощи людей. В тот же день, по необходимости, одной роте ширванцев (поручика Калиновского) пришлось сделать по этим же местам переход в 50 верст! Рота прошла молодецки, не имея ни одного присталого. Такие переходы годятся в примеры выносливости людей.

Между Бусага и Каракыном отряд поднялся на Устюрт, по совершенно пологому, почти незаметному, подъему. Чинк в этом месте теряет свой характер обрыва, хотя и значительно возвышается над окружающею местностью. Плоская равнина Устюрта мало чем отличается от остальных местностей Мангышлака; та же полынь, служащая прекрасным кормом для лошадей и верблюдов, тот же саксаул, тот же гребенщик и та же пустынность — только и встречается живое, что огромные ящерицы-хамелеоны…

Колодцы на Устюрте вообще не очень глубоки, от 10 до 15 сажень, и почти все с хорошей, пресной водой, только в Кыныре глубина колодца оказалась в 30 сажень. Почти весь Устюрт по главному караванному пути протоптан сотнею верблюжьих троп — единственное воспоминание о бывшем когда-то большом караванном движении между Хивою и Мангышлаком.

К кол. Ильтедже отряд прибыл 30 апреля и быстро возвел редут. Внутри его два больших колодца, а кругом достаточно корма и топлива. Сверх гарнизона, предназначенного в этот опорный пункт, оставлена еще одна рота Апшеронского полка, которая должна была двинуться вслед за отрядом, только вместе с транспортом, ожидаемым из Биш-Акты. При этом рота ширванцев, назначенная конвоировать этот транспорт с Биш-Акты, останется в Ильтедже на месте апшеронцев.

Кроме недостатка верблюдов, на увеличение гарнизонов в обоих укреплениях имело влияние и следующее соображение: в караулы и секреты на ночь приходилось выставлять почти полроты, днем же много людей расходовалось на прикрытие пасшихся верблюдов и баранов, а также на заготовление топлива, иногда за несколько верст от укрепления. Ясно поэтому, что одной роты на каждый пункт мало. Уменьшить же наряд опасно ввиду возбуждения умов окрестных кочевников, по случаю наших реквизиций и вкоренившегося убеждения, что русские и на этот раз (по их счету, чуть ли не пятый) не дойдут до Хивы. Наконец, еще и то, что самостоятельный, отрезанный от поддержки пункт немыслим с одною ротою, измученною караульною службою.

«По определению же наших отношений к Хиве, я уверен, — говорит Ломакин, — все киргизы и туркмены, которым нечего уже будет рассчитывать на Хиву, явятся к нам с поздравлениями и выражением преданности, и тогда только можно будет спустить с каждого пункта по одной роте и даже поручить находящиеся там склады одним киргизам».

Не чересчур ли это?

1 мая первый эшелон выступил далее, на колодцы Байляр и Кизыл-Ахар, где оказалось 4 колодца, глубиною в 12 сажен и с хорошею пресною водою.

На Байляре отряд получил сведение, что близ Айбугира собираются неприятельские скопища. Поэтому Ломакин решился сделать в эту сторону поиск по кратчайшему, хотя и маловодному пути, чрез Мендали и Табын-Су к Ак-Чеганаку (югозападная часть Айбугира). Для этого он взял с собою налегке всю кавалерию, 5 рот пехоты, ракетную команду, два горных и одно полевое орудия. Обоз же направил чрез Табын-Су и Итыбай тоже к Ак-Чеганаку под прикрытием остальных 4 рот при одном орудии.

В то время когда кавалерия подходила к Табын-Су, 4 мая, перехвачены были три киргиза, которые и сообщили, что оренбургский отряд дня три назад стоял еще на Урге. Это заставило Ломакина отказаться от поиска и остановиться на Табын-Су (кавалерия прошла к Алану) в ожидании приказаний от Веревкина, к которому тотчас были посланы нарочные.

Поздно вечером 5-го числа получены были одновременно запоздавшее предписание Веревкина от 18 апреля (в ответ на рапорт, посланный еще из Киндерли) и донесение от Скобелева о стычке под Итебаем. Предписание запоздало, потому что нарочный был задержан адаевцами, продержавшими его дней пять в плену, пока он не был освобожден посланным от Сардаря Эсергеба Досчанова. Веревкин приказывал идти к Урге, чтобы оттуда вместе двинуться на Кунград, где легче будет достать продовольственные припасы, чем в южной части ханства. Веревкин извещал также, что на пути к Айбугиру, около кол. Алан, кавказцы встретят кочевья Гафура Калбина и других бунтовщиков, бежавших с Мангышлака. Донесение Скобелева заключалось в следующем: выступив в 3 часа утра 5 мая с кол. Мендали к кол. Итебай, он получил с передового пикета известие о замеченном караване и тотчас двинулся на рысях с двенадцатью казаками и милиционерами. Оказалось, что это шел аул из 6 кибиток при 60 верблюдах. Присоединив аул к колонне, Скобелев пошел далее, чтобы занять колодцы до прихода пехоты и охранить их от всяких случайностей, которые были тем возможнее, что у колодцев расположилось несколько аулов с 1000 верблюдами. Так как вооруженные всадники начали со всех сторон обскакивать разъезд, то Скобелев прежде всего занял колодезь и выслал переводчика (прапорщика Зейналбекова) убедить толпу не затевать ссоры и дождаться прибытия начальника. В ответ посыпались выстрелы, и толпа человек во сто, очевидно, готовилась броситься в атаку. Скобелев предупредил их, рассчитывая на неожиданность. Дерзкая атака горсти русских действительно озадачила диких, и те бежали, оставив 200 верблюдов и кибитки с большим запасом продовольствия. Скоро, однако же, они опомнились. Казаки вынуждены были прекратить преследование, спешились и завязали перестрелку. Переводчик поскакал к пехоте звать на помощь… Майор Аварский схватил 4-ю стрелковую роту Апшеронского полка, один взвод 8-й роты Самурского полка и несколько саперов и бросился с ними на выручку. 4 версты бежали молодцы, задыхаясь в тропическом зное, и поспели вовремя: все бывшие со Скобелевым офицеры (их трое) и сам он были уже переранены, ранено также два казака, контужено 4, лошадей убито 4, ранено 2 — словом, разъезд наполовину был перемечен.

С прибытием пехоты дело опять повернулось в нашу пользу. Киргизы окончательно бежали, оставив на месте 11 тел.

Трофеями дня были 197 верблюдов,[59] 10 лошадей, 15 кибиток, до 800 пудов риса и джугары (вид сорго или китайского проса), много разного оружия и съестных припасов. Скобелев получил 6 легких ран пиками и саблями; штабс-капитан Кедрин, прапорщики Зейналбеков и Середницкий, а также и казаки, раненые в этой стычке, дня через два были уже на коне.

Раны, полученные офицерами, громко свидетельствуют об их молодецком поведении, и нам нечего прибавить к этому красноречивому свидетельству.

Прибыв к авангарду, Ломакин нашел, что преследовать шайки не стоит, и ввиду полученного приказания от Веревкина решился идти форсированным маршем на Ургу.

Самый факт встречи с мангышлакскими беглецами под Итебаем доказал, что никто в Хиве не верил в возможность пройти военному отряду по пути, который в это время года избегают и сами кочевники.

Даже киргизы, находившиеся при отряде в качестве проводников, милиционеров и лаучей, были уверены, что до Айбугира русским не дойти и что они ограничатся постройкой какой-нибудь крепости и уйдут восвояси.

7-го числа весь отряд собрался у Алана, близ развалин укр. Давлет-Гирей, иначе Эмир-Темир-Аксак,[60] построенного едва ли Бековичем Черкасским. Воды здесь оказалось неисчерпаемое количество: семь больших провалов вулканического образования, глубиною от семи до восьми сажен и шириною от 6 до 9, были полны.

Здесь получено было второе письмо Веревкина от 28 апреля, в котором он доказывал необходимость соединиться отрядам в северной части ханства для действия против Кунграда, где почему-то Веревкин ожидал встретить сопротивление киргизов и туркменов и где легче заготовить довольствие для кавказского отряда. Веревкин предполагал, что Кауфман уже подошел к Аму-Дарье и на днях возьмет ее; стало быть, оренбуржцы и кавказцы запоздали. Надо, значит, что-нибудь сделать и им. Поэтому он приглашал Ломакина идти к нему на Ургу, где выстроена хивинцами крепостца Джан-Кала, и «было бы очень приятно и лестно для нас, если бы славные кавказские войска могли оказать при этом содействие». Напрасно, однако, боялся Веревкин, что Кауфман дойдет до Хивы раньше его: туркестанский отряд в это время сидел еще на Алты-Кудуке. 3 мая Веревкин писал, что если кавказцы почему-либо не пошли на Ургу, то пусть остановятся на Айбугире, войдут разъездами в связь с оренбуржцами или двинутся на Куня-Ургенч для дальнейшего действия против Кунграда. Это письмо не дошло…

5 мая с Урги Веревкин пишет, что если придут на Ургу, то пусть идут следом за ним на Кунград. 7 мая он пишет уже с дороги на Кунград, что по занятии этого города идет на Ходжейли, куда и предлагает идти кавказцам в тыл хивинцам. Получив такое предписание, Ломакин решил торопиться на соединение с оренбуржцами. Для этого мангышлакцам приходилось совершить форсированный марш в обход солончаков Барса-Кильмас, самое название которых достаточно характеризует степень их проходимости — слово в слово «барса-кильмас» значит: «если пойдешь — не вернешься». Солончаки эти, лежащие на Усть-Юрте к западу от Айбугира, представляют весною группу озер, а летом подсыхают с поверхности, обманывая глаз доверчивого путника. Горе ему, если он вздумает вступить на эту твердую с виду почву!

Так как прямой путь от Итебая был в данную пору безводен, а Айбугир уже десять лет как высох (после отвода от него рукавов Лаудана и Саркраука), к тому же от нарочных узнали, что Веревкин выступил уже с Урги 6-го числа, то Ломакин направился и сам прямо к Кунграду, не заходя в Ургу, а спустившись с Устюрта на 30 верст южнее, у киргизской могилы Кара-Гумбет. Это было самое широкое место высохшего Айбугира, и если бы Ломакин знал, какой сюрприз готовит ему Айбугир, он, вероятно, предпочел бы лучше идти чрез Ургу, где Айбугир уже 8-го числа отряд выступил 3-мя колоннами. 9-го числа, не доходя 4 верст до спуска в Айбугир, казаки, став на седла, увидали море. Всеобщая радость!

Надобно сказать, что отряд уже прошагал почти 500 верст, имея на пути всего пять дневок и делая средним числом около 30 верст ежедневно. Трудность переходов по степи увеличивалась еще главным образом от непомерной жары и недостатка в воде, в особенности после кол. Ильтедже, когда на пути встречались только одиночные колодцы, и притом чрезвычайно глубокие (наименьшая глубина 12–15 сажен, и два колодца попались в 30 саж.), да к тому же и узкие — от полуаршина до ³/₄ в диаметре. Напоить людей и животных из таких колодцев, подчас еще кривых, было делом чрезвычайно мешкотным. Торопливость вела только к лишней задержке: при опускании зараз нескольких ведер веревки их заплетались, ведра обрывались, и в колодезь приходилось спускать человека; добывание воды замедлялось! Если бы наши старые опыты на что-нибудь годились, а не пренебрегались каждым последующим поколением начальствующих, то способ, употреблявшийся в отряде Перовского в 1839 году, теперь был бы весьма кстати. Тогда на бесконечный ремень (в смысле термина механики — длинный ремень со связанными концами) прицепляли целую вереницу ведер и опускали в колодезь; по мере того как одну половину этого водочерпального снаряда вытягивали наверх, другая половина спускалась к воде — ведра поочередно черпали ее и выносили наверх. Получалась почти непрерывная струя воды, и, конечно, дело шло скорее, чем при первобытном способе добывания ее одиночными ведрами.

У нас эти опыты, как перешедшие в область истории, уже необязательны! Таская воду по ведру, приходилось употреблять от пятнадцати до двадцати часов, чтобы напоить эшелон из трех рот пехоты при 30-саженной глубине колодца, а как ночлег продолжался только с 8 часов вечера до 3-х часов утра, то есть всего 7 часов, то и естественно, что верблюдов напоить не успевали. Повестку к выступлению утром приходилось подавать в то время, когда люди еще ужинали. Таким образом, после трудного перехода люди не имели достаточного отдыха.

В довершение всего, вода иногда оказывалась недоброкачественною, содержа значительный процент поваренной соли, извести, а не то и глауберовой соли. В первых двух случаях вода не утоляла жажды, а еще возбуждала ее (о соли нечего и говорить, что же касается извести, то она сушила рот и глотку); в последнем все без исключения — и люди, и лошади, и верблюды — получали дизентерию… Природа точно с умыслом устроила тут аптеку, чтобы люди могли почерпнуть средства против апоплексии!

Семидневный переход от Алана до Кунграда был самым тяжелым за весь поход. Приняв порядочную дозу слабительного из колодцев Табын-су и Итебая, отряд спустился на дно Айбугира, когда-то пресного озера, и нашел здесь саксауловые заросли, свидетельствовавшие толщиною пней, что дно обнажилось уже с добрый десяток годов. Найденные колодцы были, правда, не глубоки, но вода оказалась до того соленою, что от нее отказывались даже лошади. С такою-то «как будто водою» приходилось идти еще 75 верст, пока не выберешься на берег Хивинского оазиса, где многочисленные водопроводные канавы далеко разносят живительную струю Аму-Дарьи. К счастью, 9-го прошел дождь и люди высасывали воду из гимнастических рубах.

Пруссак Штумм, заявлявший до Ильтедже не раз, что в испытаниях, выпавших на долю отряда, нет ничего особенного и что пруссакам под Гравелотом было не легче, под конец сдался, не вынес того, что вынесли русские офицеры и солдаты, серьезно заболел и тогда сознался, что выше русской пехоты ничего представить невозможно!

Это же заявил он и во всеуслышание в письмах своих, напечатанных в «Северо-Германской Всеобщей Газете». Я позволяю себе привести здесь одну выдержку. «Переход, совершенный войсками в течение трех дней по знойной песчаной пустыне (дело идет о движении по дну Айбугира), при совершенном отсутствии воды, представляет собою, быть может, один из замечательнейших подвигов, когда-либо совершенных пехотною колонною с тех пор, как существуют армии. Переход от Алана до Кунграда навсегда останется в военной истории России одним из славных эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии и, в особенности, беспримерно мужественной, выносливой и хорошо дисциплинированной русской пехоты».

Чтобы дать понятие об испытаниях, перенесенных отрядом, приведем еще следующую выдержку: «Нужно представить себе, что вода, имевшаяся в ничтожном количестве, была солона и, вследствие продолжительной перевозки, вонюча (вспомним бурдюки из сырых козьих шкур), мутна, нередко черна и нагрета почти до степени кипения; нужно принять в соображение, что даже и такой воды было немного, при той невообразимо изнуряющей жаре, от которой изнемогали люди, шедшие под ружьем и в амуниции; надо еще прибавить к этому совершенное затишье в воздухе и 38, а не то и 40° градусов, жару. Ввиду всего этого всякий принял бы за сказку или вымысел тот факт, что при подобных условиях пехота на второй день перехода еще поделилась своим запасом воды с изнемогавшею от жажды артиллерией! А между тем — это истина!»

Конечно, приведенные строки делают честь беспристрастию иностранного офицера, но для нас самих тут нет ничего нового, ничего удивительного.

Это совершенно обыденный случай в жизни русского солдата, который и всегда поступает одинаково в подобных обстоятельствах. Можно было бы привести тысячи примеров тому, как солдат этот делился последней крошкой хлеба, последним сухарем, последним глотком воды из своей немудреной манерки, и делился не только с товарищем, но и с пленным врагом!

Залишние сапоги еще чаще переходили к какому-нибудь «босоногому супостату»; старый мундир, шинель, шапка быстро пополняют наряд какого-нибудь отрепанца. «На, брат, таскай на здоровье», — кинет мимоходом солдатик и затеряется в толпе.

Никто у нас об этом не кричит, никто не славословит — все считают, что так тому и быть следует!

Если немецкий человек боится, чтобы немцы не приняли его рассказы за арабскую сказку, если дележ воды при обстоятельствах, исключающих в немце мысль о великодушии, произвел на него такое впечатление, то, конечно, потому только, что ему в первый раз пришлось познакомиться с русскими, в первый раз пришлось идти по степи, о которой ему не могли дать никакого понятия «военные прогулки» по железным дорогам Европы!

Мы не сомневаемся, что и немецкий солдат, поставленный в подобные же условия, поступит точно так же. Общечеловеческая доблесть у всех народов проявляется одинаковым образом, а военные люди, под давлением тяжких испытаний, проникаются обыкновенно таким самоотвержением, таким самоотречением, которые граничат зачастую с самопожертвованием. А тогда никто из них не придает никакой цены поступку, кажущемуся со стороны необыкновенным подвигом!

Поручик 8-го гусарского Вестфальского полка Штумм с вестовым своим, ефрейтором того же полка Тебилем, вели себя и в походе, и в стычках примерным образом. Поручик награжден орденами Св. Анны 3-й ст. и Св. Владимира 4-й ст., а ефрейтор — знаком отличия военного ордена.

Штумм не считался корреспондентом, поэтому его переписка не подверглась контролю.

Не все чапары, однако, достигали до тыльных укреплений с почтою: случалось, что их убивали туркмены.

23 июля, когда уже Штумм уехал из отряда, месяц назад, получено было предписание военного министра от 2 июня такого содержания: «Прусской службы капитан Штумм, находящийся с нашими войсками в экспедиции против Хивы, послал германскому канцлеру князю Бисмарку три письма, из коих только одно дошло по назначению.

Кн. Бисмарк, припоминая, что донесения прусского офицера во время Крымской войны давали повод к распространению различных ложных слухов, и желая избежать этого в настоящем случае, просит сделать распоряжение, дабы все донесения вышеназванного кап. Штумма, как передаваемые им самим в штаб местных войск, для отправления по принадлежности, так равно и те, которые каким-либо другим путем могли бы попасть в наши руки, вскрывать и задерживать до конца кампании, если это признано будет нужным. Государь император, по всеподданнейшему о сем докладу, высочайше повелеть соизволил сделать зависящее распоряжение к исполнению вышеизложенного».

На дне Айбугира провиант уже был на исходе… Осталось еще малость джугары, отбитой под Итебаем; ее толкли на камнях и пекли лепешки в ладонь, а толщиною в палец. За такую лепешку офицеры платили по 1 рублю. На ночь подошли к кол. Бураган, где застали киргизское кочевье; поели по-человечески, подкормили лошадей, заплатили баснословные цены и, наконец, 12-го числа, после целого месяца похода, кавказцы увидели текучую воду, обработанные поля и оседлые жилища. Высокая степень развития, на какой стоит здесь земледелие, делала еще более резким переход от мертвенной степи к живой, изобильной долине Аму-Дарьи. Тут начались и резкие переходы от дневной жары к ночному холоду. В первый раз взялись за шинели. Первый эшелон кавказцев вступил в Кунград в тот день, когда оренбургский отряд выступил из этого города по дороге в Ходжейли, т. е. 12-го числа, таким образом, кавказцы осуждены идти позади оренбуржцев в 25 верстах. В тот же день Ломакин, по вызову Веревкина, с конвоем из казаков догнал его в Огузе. Половина задачи была выполнена — отряды вошли в связь.

Поздно ночью 14 мая, сделав усиленный переход в 50 верст, чтобы догнать Веревкина, кавказцы подошли с музыкой и песнями. У оренбуржцев поднялась тревога и началась пальба. Кто говорил, будто они приняли бой турецкого барабана за выстрелы, кто уверял, что несколько офицеров прорвались сквозь оренбургскую цепь к маркитантам на чай… Войска чуть не подрались…

В Кунграде мангышлакский отряд оставил, по распоряжению Веревкина, сборную сотню из худоконных Дагестанского конно-иррегулярного полка и 2 горных орудий, в подкрепление гарнизона из одной роты и одной сотни, выделенных из оренбургского отряда. Дагестанцы должны были купить себе тут лошадей.

Со дня выступления в поход из Киндерли, т. е. с 14 апреля, и по день прибытия в Кунград, т. е. по 12 мая, кавказцы прошли около 615 верст,[61] в том числе до 160 верст безводной пустыней (от озера Каунды до колодца Сенек — 180 верст и через Айбугир 75 верст), и несмотря на необычайную жару, усиленные переходы, недостаточный отдых, люди вынесли поход молодцами.

Сами кавказцы, однако же, с завистью смотрели на сытых, хорошо и чисто одетых оренбуржцев: у них и палатки, и кровати, и походная мебель, и сытые кони, и даже экипажи… Кавказский же лагерь представлял собой спартанский табор: палатки ни одной, даже у Ломакина; кроватей ни одной ни у кого — сам Ломакин спал прямо на земле, подостлав кошомку; не только столов или стульев, но и вьюков не видать… Арб было только две: у Тер-Асатурова, да под денежным ящиком. Из Киндерли взяли по 2 рубахи — теперь они держатся только на швах, а в остальном сквозит тело… Немало офицеров щеголяют в поршнях, как и солдаты… У кителей вместо пол болтаются оборванные фестоны… На ушах, носах и скулах — пузыри, нажженные солнцем. Цвет кожи на лице и руках мало чем уступает сапогу… Но за весь поход умерло только 3 человека. В Кунградском лазарете оставлено 46 чел. больных, в том числе 6 внутренними болезнями и около 20 чел. с потертыми ногами. За весь поход до Кунграда отряд потерял до 400 верблюдов; пало лошадей 41.

Предполагая, что хивинцы, как и все азиаты, будут стараться охватывать наши фланги и напирать на обоз, Веревкин усилил прикрытие последнего на 15 мая, при движении на Ходжейли, назначив сюда 5 рот, 2 сотни и два орудия. Авангард составлен был из остальной кавалерии, т. е. из 6 сотен, с 8 ракетными станками. Главные силы шли в трех колоннах, параллельно и равняясь головами — правая из 4 рот (три апшеронских и 1 самурская), средняя из стрелковых рот ширванских и левая из 2-го оренбургского батальона. Артиллерия шла по дороге, конная впереди. Однако такой порядок нарушил сам же Веревкин, вздумавший сделать смотр кавказцам, когда оренбуржцы уже выступили. Конечно, кавказцам пришлось-таки идти сзади оренбуржцев, шагавших к тому же по открытой местности… Измученные кавказцы так и не догнали соперников до самого привала.

Пройдя 6 верст, апшеронцы, свернувшие на дорогу по берегу Аму-Дарьи, были встречены выстрелами с правого берега реки. Стреляли каракалпаки, пропустившие колонну Веревкина без выстрела. У нас ранено двое, из коих один упал в воду и унесен быстрым течением.

На половине перехода перед правым флангом отряда показалась хивинская конница, не принимавшая, однако, атак наших казаков и манившая их к камышам, куда, однако, казаки за ними идти не собирались. По группам хивинской конницы пущено было несколько ракет, подоспела конная батарея, кинула также несколько гранат с дистанции 2-х верст. Словом, все, что нужно для реляции, когда нет более серьезного неприятеля, а есть только обозначенный противник для легкого маневра… Не доходя 5 верст до Ходжейли, кавалерия наша остановилась дождаться отставшей пехоты, которая пришла такою усталою, что пришлось сделать тут привал на 1 ¹/₂ часа. В три часа пополудни войска поднялись. Через 2 версты дорога разветвляется на две: одна по берегу Аму-Дарьи, другая в город: левее последней есть большое болото, за которым, по берегу реки, стоял хивинский лагерь, а правее тянется большой арык Суали с двумя мостами. Веревкин направил на лагерь оренбургскую сотню кн. Багратиона Имеретинского с одним ракетным станком, на город — оренбургский отряд, а кавказцам поручил идти вправо в обход, перейти через арык по мосту и, ворвавшись в город, захватить другой городской мост на пути отступления хивинцев. В черте предместий Веревкина встретила депутация, сдававшая город. Кавказцам пришлось одолеть множество арыков и вброд, и вплавь, так что они запоздали, но зато имели удовольствие взять под свою защиту множество персидских невольников, выбежавших к ним навстречу, а командир 10-й апшеронской роты штабс-капитан Хмаренко разыскал в разных тайниках до 30 человек, прикованных цепями.

Отряды соединились, прошли 1 ¹/₂ версты за город и стали лагерем. Между тем кн. Багратион нашел хивинский лагерь брошенным: осталось несколько палаток, одна пушка и до 1000 пудов муки и джугары. Хивинцы отступили невредимо. Под Ходжейли войска отдыхали 2 дня, жители открыли базары. Ломакин закупил здесь месячную пропорцию довольствия для своего отряда; кавказцы успели поправить одежду и обувь. Лагерь, однако, был окружен даже днем пешею цепью, не пропускавшею никого в окрестные сакли, и вообще были приняты меры для охранения посевов и садов от бесцеремонного с ними обращения. В городе назначены разные должностные лица из туземцев со строгим наказом блюсти порядок и с угрозой жестокой расправы, если кто-нибудь из наших людей подвергнется нападению.

По занятии с боя города Ходжейли Ломакин воспользовался двухдневным отдыхом и закупил для своего отряда муки и рисовой крупы в количестве месячного запаса, а также и рогатый скот. Это было необходимо сделать уже потому, что заготовленный оренбургским ведомством провиант ожидался в Ургу лишь в половине июня, т. е. через месяц, а кроме сотни Ракузы-Сущевского, ни у кого никаких запасов уже не было.

Таким образом, кавказцы были обеспечены на все время экспедиции. Поэтому Ломакин счел излишним держать запасы в Ильтедже и продолжать транспортировку довольствия из Киндерли в Биш-акты и далее. Довольно было одного биш-актинского склада, да и то лишь на обратное следование отряда. С разрешения князя Меликова гарнизон Ильтедже, т. е. 12-я рота Апшеронского полка, была передвинута назад в Биш-акты, а в укреплении Ильтедже оставлен пост из 25 джигитов-киргизов для поддержания постоянных сообщений.

12-я рота имела запасов только по 21 мая, и командиру ее, поручику Гриневичу, было предписано еще 8-го числа, что если Навроцкий не пришлет ему продовольствия к 18-му числу, выступить с ротой навстречу транспорта, хотя бы до Биш-акты. Навроцкий не пришел и ничего не прислал… Довольствия осталось на три дня… Идти надо 185 верст по жаре и по колодцам, набитым оборвавшимися в них манерками, котелками, железными и кожаными ведрами с обрывками веревок… Надо пройти не более, как в четыре дня, а не то — голодная смерть… Гриневич предупредил людей, что на каждого в запасе имеется менее 4 фунтов сухарей, значит, меньше чем по фунту в день, если удастся сломать 185 верст в четыре дня, что поэтому надо спешить в Биш-акты, где всего получат в изобилии. Сказано было также, что если кто упадет, с того снимут оружие, обрежут пуговицы и оставят на дороге… На первом переходе это и было проделано над одним солдатиком из жидков, но тот стал умолять не покидать его… Посадили на запасного верблюда, и через 10 верст он оправился. На привале выдано по У фунта сухарей. 20-го числа на привале умер один солдат. 21-го на привале разделен последний пуд сухарей: слабым выбирался сухарь побольше… Выступили в 5 часов вечера и шли всю ночь. Утром увидали Камысты; оставалось верст 12 до Биш-акты. В 8 часов 22-го числа у Камысты съедены были последние крошки… Спали до 3 ¹/₂ ч. пополудни. В 7 ¹/₂ ч. дошли до укрепления, где стояли две роты, угостившие голодных товарищей ужином и водкой. Но Гриневич три дня выдавал людям 4 раза в день по ¹/₂ ф. сухарей, и когда заметил, что люди едят уже без жадности, стал выдавать обычным порядком.

30 мая рота эта передвинута в Киндерли; на дороге умер еще один солдат.

В Биш-акты доставлено столько продовольствия, чтобы его хватило не только на гарнизон, но и на весь отряд при обратном движении его от Ильтедже до Киндерли. Навстречу отряду в Ильтедже должен был выйти с Биш-актов транспорт, когда от Ломакина получится приказание.

По занятии Ходжейли Ломакин разослал почетных биев и старшин адаевских и туркменских, прибывших с ним из Мангышлака, с объявлением амнистии нашим перебежчикам. На третий день, когда отряд 18 мая перешел в Суюнды, посланные воротились с депутатами из биев и старшин всех кочующих здесь киргизов и туркменов поколения Есен и родов: чаудыр, игдыр, бузачи, обдал и бургнчи. Они изъявили полную покорность и готовность сдать занятые ими города: Куня-Ургенч, Порсу, Кизил-Такир и Кокчеге. Явился в числе прочих и Калбин. Сознали, наконец, дикари, что деваться им больше некуда.

27 апреля соединенный туркестанский отряд окончил укрепление, а 27-го в 4 часа пополудни двинулся из Хал-ата далее к колодцам Адам-Кирилган. Считалось тогда до Аму-Дарьи, по недостоверным сведениям Аминова, около 120 верст; а по еще менее достоверным сведениям, почерпнутым в сочинении лгуна Вамбери, кол. Адам-Кирилган или, по киргизскому произношению, Адам-Крылган, считался, согласно неверному переводу Вамбери, «погибелью человека», тогда как слово «ьсирилган» значит еще «расчищенный, очищенный, освеженный». Если тут нет какой-нибудь легенды о погибшем человеке, то вернее это будет «расчищенный человеком» или «освеженный человек», а не погибший, а если и не так, то во всяком случае колодцам следовало бы дать другое название, а именно «спасение человека», так как на самом деле воды здесь изобилие и всего в 3 или 4 аршинах от поверхности. Здесь впоследствии колонна Бардовского выкопала 60 колодцев и снабдила водой погибавший на Алты-Кудуке отряд, вдоволь напоив пригнанных сюда обратно верблюдов и лошадей.

Перед выступлением особая комиссия проверила транспорт и нашла, что провианта оставалось только на 21 день, т. е. до 16 мая, водоподъемных средств только на 4043 ведра, а годных верблюдов только 2412 штук. Воды, стало быть, хватило бы только на один безводный переход и только верблюдам и лошадям, а если им не давать, то, значит, одним людям, принимая значительную утечку воды из неисправных турсуков… Поэтому пришлось оставить в Георгиевском укреплении все лишние тяжести, т. е. те, без которых можно было обойтись на первых порах. Здесь же оставлена одна рота в гарнизоне, и временно еще шесть рот, 6 орудий, сотня казаков, половина походного лазарета и часть артиллерийского парка, за которыми предполагалось прислать верблюдов, когда остальные войска дойдут до Аму-Дарьи.

Первый эшелон под начальством генерала Бардовского, из двух рот 1-го стрелкового батальона, одной роты саперов, 4 горных пушек и 2 картечниц, выступил, как сказано, в 4 часа дня 27-го числа, чтобы лунною ночью пройти, сколько успеет, затем в 10 ч. утра сделать привал до 4 ч. дня и вечером докончить переход к Адам-Кирилгану. Запас воды дан на 5 дней, на случай если на Адам-Кирилгане окажется мало воды. Полторацкий в своих воспоминаниях говорит: «Необходимо было пустить в ход запасенные еще в Ташкенте турсуки; к сожалению, они сплюснулись, рассохлись, потрескались, и когда налили в них воду, то многие оказались негодными». Колонновожатым в первый эшелон назначен подполковник Иванов; за начальника штаба — подполковник Тихменев; с топографами — подполковник барон Каульбарс. Второй эшелон из четырех рот стрелков и пяти линейных, при 8 конных орудиях и полусотне казаков, выступал 3 апреля. Всю же кавалерию с ракетными станками решено двинуть особо третьим эшелоном налегке, чтобы она догнала отряд на полпути от Адам-Крылгана до Аму-Дарьи. Вот лучшее подтверждение тому, что казалинцы могли бы идти на Мин-Булак и без казаков.

Впереди первого эшелона шли 8 джигитов с подполковником Ивановым и 4 казака с подполковником Тихменьевым; в полуверсте за ними — казачий патруль из 8 казаков; в версте за ним — авангард из взвода стрелков, за ними остальные части с верблюдами и, наконец, арьергард из взвода же стрелков.

Когда стемнело, на передовой разъезд налетела в 18 верстах от Хал-ата конная партия неприятеля; наши спешились и сбатовали коней. Ружья были только у 4 казаков, и два револьвера у офицеров. Стреляли только в упор. Скоро Тихменев был ранен тремя жеребьями (рубленый свинец) в голову, Иванов пулями в руку и ногу, ранены все казаки и два джигита. Тут подоспел казачий патруль, а затем прибежали стрелки. 6 лошадей убежали и достались хивинцам. Два офицерских седла, вьюк Иванова и пальто его достались им же. Пальто нашлось по взятии Хивы во дворце хана, но без погон и пуговиц, найденных также на арбе какого-то туркмена после разгрома 17 июля. За потерю этих «трофеев» офицерам, однако же, не досталось, несмотря на строгий приказ Кауфмана…

Заслышав выстрелы, эшелон остановился и заночевал. Получив донесение о стычке в 2 часа ночи, Кауфман послал в первый эшелон подполковника Головацкого с тремя сотнями, ракетной батареей и тарантасом для доставки раненых офицеров; он же доставил всем раненым казакам и джигитам знаки отличия военного ордена. Тяжело раненный проводник Молда-бай (пятью пулями и двумя шашками) вскоре умер. Наутро в 10 часов утра, как раз наоборот против полученного приказания, т. е. в самую жару, Бардовский выступил далее. В 6 верстах его догнал Головацкий, отправил раненых с одной сотней в Хал-ата, а с двумя остальными пошел к Адам-Кирилгану, как ему было приказано. По приходе сюда первого эшелона казаки тотчас должны были идти назад на Хал-ата. В тени было 33 градуса. Идти в такую жару по песку трудно. Верблюды стали падать. К закату солнца эшелон пришел, однако, на Адам-Кирилган. 30 апреля, в час ночи, выступил в Хал-ата и второй эшелон. Таким образом, ни одно из прежде отданных приказаний о порядке движения эшелонов не было выполнено. 1 мая должны были выступить и казаки.

Главные силы остановились на привале в 10 часов утра, а поднялись в 2 часа дня. Множество верблюдов, лишенных ночного отдыха, пало; обоз растянулся до того, что арьергард пришел к Адам-Кирилгану только в 2 часа ночи. Здесь вырыто было уже 20 колодцев.

До чего все прониклись ложью Вамбери насчет этого урочища, видно, например, из воспоминаний Полторацкого, который говорит: «Вся кругом местность без всякого признака растительности, даже и колючки»; точно так же в «Материалах» Троцкого говорится, что «на всем видимом глазом пространстве здесь нет ни былинки растения, ни одного признака животного мира». А между тем здесь было достаточно подножного корма. Даже в тех же «Материалах», через 75 строк, говорится, что «корм для верблюдов, отчасти и для лошадей, был вблизи бивака». Как согласить эти противоречия?

Усталость людей и верблюдов — главных сил заставила сделать здесь дневку на 1 мая, и потому в Георгиевское послано приказание казакам выступить не 1-го, а 2-го числа.

В ночь на 1 мая шайки туркменов подкрались к нашим аванпостам. Из секрета дан был выстрел. Отряд поднялся по тревоге. На передние барханы были высланы взводы стрелков. Когда рассвело, увидели, что с юга и с запада гарцуют толпы хивинцев вне выстрела. Несколько кучек пробовали было подскочить поближе, но, получив по залпу, улепетывали во все лопатки. Наконец и совсем ушли, но часть их повернула на дорогу, по которой накануне шел отряд и на которой было брошено несколько вьюков с небольшим прикрытием. На помощь туда послана была 1 рота стрелков, атакованная туркменами тотчас по выходе из лагеря. Рота дала залп, и туркмены поскакали за своими врассыпную, да уж больше и не показывались. Рота забрала брошенные вьюки.

Ввиду того, что в отряде на переходе к Адам-Кирилгану пало много верблюдов и многих пришлось бросить за негодностью, а вьюки с них некому было оставить, кроме разве туркменов, решено было сжечь лишнее… Очевидно, что жгли далеко не лишнее, ибо лишнее было уже покинуто в Хал-ата… Запылали кибитки, сундуки, кошмы, мешки и разные вещи. Здесь, вероятно, зарыты в песок и все кузнечные, слесарные, плотничные, столярные, каменщичьи и землекопные инструменты инженерного парка. По крайней мере, в ведомости парка все взятое из Ташкента и Чиназа отмечено в графе «поломано на работе» — целиком. Осталось только 10 молотков, 10 лопаток для каменной работы и ISO лопат для земляных работ. Оно и понятно: инструменты, выведенные в расход, ни разу в походе не употреблялись. Обоз, состоявший из верблюдов, чинить ни топором, ни пилой нельзя; дворцов также дорогой не строили, значит, каменщикам работать не приходилось.

От возвратившихся лазутчиков узнали, что отсюда до АмуДарьи еще 80 верст безводных, но что в стороне есть глубокие колодцы Алты-Кудук; если идти на них, то путь удлинится на 20 верст. Кауфман решился идти напрямик, не заходя на эти шесть колодцев. Он сделал в этом случае ту же ошибку, что и Маркозов, миновавший Бала-Ишем, чтобы выиграть такие же 20 несчастных верст. Последствия были те же: Кауфман чуть не погубил отряд и все-таки должен был свернуть на Алты-Кудук, как свернул по неволе и Маркозов на Бала-Ишем! Наказание даже превзошло вину: вместо того чтобы проскользнуть до Аму-Дарьи в 2 дня, пришлось просидеть в пустыне 12 дней!

Выступили в 2 часа утра 2 мая и пробились с обозом в темноте до 4 часов, пока дошли до караванной дороги на Уч-учак. Приказано было беречь только вьюки с водой и артиллерийскими запасами, остальное жечь, если падет верблюд… В крайности разрешалось истреблять даже артиллерийские запасы…

К 9 ¹/₂ часам утра эшелон прошел 21 версту, т. е. по 2 версты в час, и стал на привал в горячем песке. Несмотря на то, что воды утекло из турсуков и прочего весьма много, и что людям дали для питья только по чарке и немного для чаю, все-таки стали варить пищу, что, конечно, было громадною ошибкой, так как на варку требуется очень много воды. Но Кауфман обнаружил в хивинском походе полнейшую неопытность и делал ошибку за ошибкой.

К 2 часам жара дошла до 40 градусов. Из отставшего обоза получены безотрадные вести, что верблюды падают сотнями и что для спасения артиллерийских запасов и воды сбрасывают провиант и вещи и жгут их, а на освободившихся верблюдов вьючат эту воду и запасы, хотя все-таки часть их пришлось оставить на дороге с прикрытием. Из арьергарда от Головачева получилась также нерадостная весть, что он придет разве ночью и что вода утекает так, что ее не только на два дня, а даже и на эту ночь не хватит…

Привал обратили в ночлег и послали лучших верблюдов подобрать брошенные тяжести. Воду проверили, оказалось ее на 1 ¹/₂ дня. Приказано растянуть ее на три дня. К 5 часам вечера пришел, наконец, измученный арьергард. Люди несли на себе мешки с порохом и снарядами, снятыми с павших верблюдов.

Здесь опять назначено было всесожжение тучное… На этот раз жгли офицерские палатки, походные кровати, шинели, мундиры, запасные сапоги, белье, даже часть солдатских рубах; лопаты, мотыги, доски от паромов, штурмовые лестницы. Даже неудавшиеся по тяжести кауфманские понтоны приказано было зарыть. Этого последнего, однако не успели сделать, потому что один из лаучей, Тюстю-бай, нашел неподалеку колодезь. Ни Кауфман, ни его колонновожатые не догадались, конечно, послать джигитов искать колодцев, ни даже спросить лаучей, бывал ли кто из них в этих местах. Когда саперы начали на авось рыть колодезь, то им, как и на Адам-Кирилгане, стал помогать сильный и ловкий Тюстю-бай, прозванный саперами Василием. Этот новый «сапер Василий» в разговоре как-то упомянул, что бывал в этих местах и помнит, что недалеко отсюда, верстах в 10, есть хорошие колодцы. Саперы доложили своим офицерам, а те Кауфману. Тогда только он догадался послать этого «Василия» искать колодцы и привезти оттуда бутылку воды или иное доказательство, что вода найдена. Киргиз воротился через 2 часа, но без воды, а с веретенем для добывания воды из глубоких колодцев; веревка, взятая им с собою, не достала до дна.

После этого для осмотра колодцев посланы были Аминов и Каульбарс с 1 сотнею казаков и ротою. Аминов скоро воротился с сотней и бутылкой воды. Расстояние оказалось в 9 верст. Глубина колодцев от 16 до 18 саженей.

В час ночи на 3 мая отряд двинулся на эти колодцы без дороги и пришел в 10 часов утра; шел, значит, по версте в час. Колодцы оказались узкие и кривые, добывать из них воду было весьма затруднительно. Толкотня, гам, споры и драки начались у колодцев; лаучи не могли ничего добиться и столпились у ставки Кауфмана, стали на колени и стали молить «су… су…» (воды… воды). Несколько человек из них так и умерли, не дождавшись ни глотка… Собаки выли так жалобно, что их, наконец, стали убивать, чтобы избавить от мук. Лошади срывались с приколов и мчались к колодцам, а когда их отгоняли, то они нападали на бочки и турсуки с водою, которые несли мимо них, лизали мокрую землю возле колодцев, глотали мокрый песок. То же делали верблюды, ослы и порционные быки.

Вместо 6 тут оказалось только 3 колодца, да еще два найдено в версте от них. Один был весьма хитро прикрыт, будто засыпанный: туркмены перебрали его на половине глубины сучьями, а сверху навалили сажени 2 земли. Саперы стали его расчищать. Полторацкий уверяет, будто здесь два сапера задохлись на глубине 20 саженей; в материалах об этом, однако, нет ни слова. Когда сняли насыпку и переборку, то это оказался лучший колодезь, дававший до 800 ведер в сутки. Его так и прозвали «саперным». Внизу у дна становились, спущенные туда, очередные два человека, наполнявшие опускаемые к ним турсуки; на половине глубины в особой нише стоял еще один человек, для передачи наверх приказаний снизу: «Тащи». Но как внизу было душно, то один саперный офицер придумал простую и хорошую меру: он надувал очередной турсук воздухом при помощи кузнечного меха и спускал его вниз. Рабочие получали таким образом запас свежего воздуха, и потому работа пошла живее.

На первой группе 3-х колодцев, где и стоял весь отряд, когда самый обильный был вычерпан и стал к концу давать вонючую воду, вздумали его почистить; спустили на дно 2-х сапер, которые и нашли там разложившийся труп собаки с облезлой шкурой… У многих, кто пил перед тем воду из этого колодца, началась рвота.

Было очевидно, что всех верблюдов и лошадей невозможно напоить здесь и в двое суток, работая день и ночь. Даже и люди изнемогали от ожидания очереди. У колодцев много солдат лежало уже без чувств и их топтали дравшиеся за очередь и отнимавшие у счастливцев воду…

К довершению беды налетела кавалерия с Хал-ата, но ей дали только немного отдохнуть и выпроводили обратно на Адам-Кирилган.

Кауфман собрал в 4 часа пополудни военный совет из начальников частей для решения вопроса: что бросить? Решено солдатских вещей не бросать, а бросать последние офицерские. Кто-то, обозначенный у Полторацкого буквою П* (а таких кроме Полторацкого было всего двое: генерал Пистолькорс и подполковник Папаригопуло), предложил бросить артиллерийский парк, так как из нескольких стычек можно было убедиться, что неприятель плох и пушечного огня не стоит. Число же верблюдов сократится на 600 штук. Один из батарейных командиров возразил, что в таком случае надо бросить и пушки, которые без снарядов будут уже ненужными. Но Головачев обещал водворить должный порядок на колодцах и ручался, что к ночи всех напоит, а турсуки наполнит. Поэтому Кауфман объявил выступление дальне в 12 часов ночи, оставив здесь все тяжести при 4 ротах и 4 орудиях.

Хотя колодцы были распределены между частями войск, а штабным и вообще офицерам воду дозволялось брать только по списку у дежурного по колодцу, в очередь, и не более назначенного количества, хотя караулы у колодцев были поставлены еще ранее, но водворить порядка так и не удалось. Люди мешали друг другу, задерживали спуск посудин, каждый хотел спустить свою раньше, добывание воды через это замедлялось.

Колонновожатый Аминов в 10 часов вечера доложил начальнику штаба Троцкому, что в темноте найти отсюда караванный путь будет трудно, а проводники, не получив воды, просят отпустить их домой. Поэтому следует отложить выступление до рассвета, тем более что воды на всех не хватает. Чины штаба обошли колодцы по поручению Троцкого и сообщили ему, что идти далее, даже налегке, будет рискованно. Далее показание материалов Троцкого и воспоминаний Полторацкого сильно расходятся, но как «материалы» обошлись Кауфману в 12 000 рублей, а за свои воспоминания Полторацкий ничего не получил, ибо они напечатаны после его смерти, то осторожнее было бы предпочесть его рассказ… хотя он и выставляет себя всюду на первый план.

По его версии, Троцкий шел к нему и, застав его беседующим с князем Евгением Максимилиановичем, просил пойти к Кауфману и доложить ему, что выступление следует отложить. Взять это на себя Троцкий, по-видимому, не решался, не имея за собой боевой репутации, тогда как Полторацкий, получивший на Кавказе офицерский Георгиевский крест, был известен самому государю. Полторацкий предложил тогда Троцкому оставить здесь все тяжести, людей и пушки, а всех верблюдов с пустыми турсуками и лошадей отправить назад на Адам-Кирилган, напоить их вдоволь, дать им там отдохнуть и подкормиться и через несколько дней привести их сюда с водой, а к этому времени подойдет и транспорт с провиантом. В материалах же говорится глухо, что Троцкий шел к Кауфману, встретился по дороге с князем Романовским и Полторацким и в разговоре «упомянутые лица пришли к выводу, который, сформулированный в окончательном виде, начальником штаба» и т. д. Так что неизвестно, кто именно предложил такую дельную и богатую мысль, за которую бы следовало дать Георгия на шею… По статуту, этот орден дается и за дельные советы.

Далее Троцкий уверяет, будто с докладом к Кауфману пошел он, а Полторацкий говорит, что в это время Кауфман позвал его, Полторацкого, к себе чрез адъютанта, и он доложил ему о своем плане. Бывший полевой интендант Касьянов, касаясь этого вопроса в своих воспоминаниях, стоит за Троцкого и в доказательство приводит, во-первых, то, что он сам ни от кого, кроме Троцкого, о таком предложении не слыхал, а во-вторых, что Кауфман, собрав совет и очертив положение отряда, продолжал: «Начальник полевого штаба предлагает следующую меру», и затем изложил эту меру.

В виду, однако, особых семейных отношений между Касьяновым и Троцким мы не можем придавать похвалам их друг другу серьезного значения. В материалах, например, Троцкий повествует о подвигах Касьянова при завладении хивинскими каюками на Аму-Дарье, а сам Касьянов сознается, что никаких таких подвигов с пальбой он не совершал. Да и компания с ним была совершенно мирная: зоолог Богданов, аптекарь-ботаник Краузе, да топограф подпор. Козловский.

Просто нашли они затопленную лодку, отлили воду, привязали пленницу к своей кауфманке и отвалили. Если бы Касьянов хотел врать, то, говорит он, «ничего бы ведь не стоило рассказать, например, что к берегу прискакала толпа человек в 20 или 25, а мы ее отбили и рассеяли». Охотно верим Касьянову, доживающему свой век в отставке, но о нем в материалах сообщается именно в роде этого, что, по его же мнению, «и правдоподобнее, и славнее».

Достоверно известно, однако, что мысль, которую все себе присваивают, принадлежала подполк. Тихменеву. Полторацкий тотчас подхватил брошенное им слово и понес к герцогу Лейхтенбергскому. Только одну необычайно дерзкую мысль приписывают Полторацкому: объявить Кауфмана сумасшедшим, сменить его и выбрать другого полководца. Мысль эту пропагандировал камергер князь Голицын, известный своею недалекостью и страстью играть роль. Насмешки достались Голицыну, а Полторацкий остался в стороне и даже сам подтрунивал над «придворным человеком». Об этом он в своих записках не упоминает, оставляя читателя в недоумении: почему Кауфман охладел к нему?

Итак, Кауфман опять собрал военный совет, около 11 часов ночи, и спасительный план был утвержден.

На рассвете 4 мая все верблюды с пустыми водоподъемными средствами, порционный скот, ослы и лошади отправлены на Адам-Кирилган под прикрытием трех рот и команды саперов.

Начальником команды назначен Бардовский. Почти все лаучи отправились с верблюдами. На Алты-Кудуке водворилась тишина. Для более правильного и точного отпуска воды по спискам расставили возле колодцев железные ящики от кауфманок вместо чанов и наливали в них воду. Явилась возможность давать уже по ведру на человека, но все-таки при сильной испарине и жажде воды не хватало на умыванье. Да и вообще, как стали брести по скупым колодцам, так никто более одного раза в неделю и не мылся.

Солдатики приободрились, а в 4-м линейном батальоне стали уже чинить сети, которые сохранили от сожжения, пожертвовав сапогами и рубахами… На расспросы Кауфмана люди объяснили, что «вот ужо, как выйдем на Аму-Дарью, так рыбу будем ловить, ваше превосходительство».

Колонна Бардовского прибыла на Адам-Кирилган 4 мая в 6 ¹/₂ часов вечера, сделав 25 верст. Верблюды шли почти без вьюков, а все-таки их пало немало; погибло также несколько лошадей. Животные не пили уже третьи сутки…

Саперы тотчас приступили к рытью новых колодцев, благо вода неглубоко. 6-го числа было, с прежними 17-ю, уже 60 колодцев. В большем числе и нужды не было, а то можно бы было накопать их сколько угодно. Где же тут погибель человека?

Еще 5-го числа, в полдень, шайка туркменов пыталась было отбить на пастбище несколько верблюдов, но прикрытие заняло ближайший бархан и туркмены ушли. На рассвете 6-го числа туркмены снова показались и стали подходить с двух сторон, партиями в 200 человек. Бардовский не велел бить тревоги, а тихо поднял отряд и выслал два взвода стрелков на барханы; туркмены два раза кидались в атаку, но, встречаемые залпами, отступали на почтительное расстояние. Однако это все-таки мешало пастьбе, поэтому против них были направлены казаки с ракетными станками, которые и отогнали назойливых туркменов на 4 версты.

Перебежчик-туркмен показал, что это была партия Сыддыка из 400 человек, ночевавшая на 5 мая в 8 верстах от Адам-Кирилгана. Поверив захваченному им лаучу нашему, будто здесь стоит всего 150 чел. русских с массой верблюдов, Сыддык попытался было отбить их… Впоследствии это подтвердилось. Партия Сыддыка воротилась к Аму-Дарье в половинном составе, да и те пешком, еле живые. Остальные все либо погибли без воды, либо разбежались. Это по взятии Хивы подтвердил и сам Сыддык, явившийся с повинною. У него было 700 киргизов и 500 туркменов; из них убито всего 3 человека, а при отступлении к реке без воды пропала почти половина отряда.

Пока наши перевозочные средства отдыхали и упивались водою на колодцах, действительно «расчищенных человеком», главный отряд производил пробу артиллерии: оказалось, что ударные трубки гранат благополучно воспламеняются, попадая в песок; картечницы же беспрестанно останавливали огонь: то патроны падают из жестянок в приемник криво и вязнут там, то ломается экстрактор.

По вечерам офицерство собиралось «в клуб», к Ставке Кауфмана, но каждый приносил свою бутылку воды. Чаю гостям не подавалось. Все-таки ставился стол для любителей ералаша, да музыка 3-го стрелкового батальона старалась не наводить уныния. Отец Малов раскинул на одном из барханов церковный намет и служил всенощные и обедни.

6 мая колонновожатый Аминов разыскивал выход на караванную дорогу и наткнулся на хивинский разъезд, с которым обменялся несколькими выстрелами. Вечером наши джигиты наткнулись на десяток туркмен под самым лагерем и отбили у них одну лошадь. 7 мая воротился с озера Сардаба-Куля (по-персидски Сард-аб — значит холодная вода, а куль — озеро) близ Аму-Дарьи посланный туда лазутчик-джигит. В доказательство, что он был там, он привез пучок камыша. Этот пучок произвел, конечно, такое же волнение в отряде, как и ветка, принесенная голубем в Ноев ковчег! Да и положение было почти одинаковое: у Ноя кругом вода — все ищут сухого места; у Кауфмана кругом песок — все ищут вольной воды.

Пучок камыша живо расхватали на память о радостном известии, что до вольной воды действительно уже недалеко. А что возле озер собралось огромное скопище неприятеля, то это даже было весьма приятно.

Наконец 9 мая, в 7 часов утра, воротилась колонна Бардовского с водой. Но, к общему огорчению, оказалось налицо только 1240 верблюдов… Тут и откликнулись ночные переходы: верблюды ночью пережевывают запас проглоченных ветвей, бурьяна и всякой невозможной снеди, а их начинают вьючить чуть не с 11 часов вечера! Всю ночь верблюд тащит тяжелый вьюк и выбрасывает жвачку при побоях, градом на него падающих… Жвачка требует покойного положения. На пастьбу его выгоняют в самый жар, а воды не дают. На ночлег он приходит поздно, отстав от отряда; кормить его некогда, да ночью он и не ест; вскоре затем начинается опять вьючка и его страдания… Никакой организм не выдержит. Очевидно, что в степных походах надо заботиться не о том, чтобы людям было хорошо идти по холодку, а о том, как лучше верблюдам. Сбережете верблюда — сбережете и воду, и свое продовольствие, которое он несет на себе, а с водой человек отлично одолеет поход даже в жаркую пору. Без воды и хлеба человек обречен на гибель, и потому лучше быть живым под горячим солнцем, чем умирать от голода и жажды под покровом прохладной ночи.

Поневоле пришлось бросать на Алты-Кудуке все отрядные тяжести, кроме хлеба насущного и воды, да разве еще кауфманок, с которыми изобретателю, конечно, трудно расставаться. В прикрытие здесь оставлены 2 роты стрелков и 4 конных орудия. Остальные счастливцы выступили 10 мая в 3 часа после обеда, в составе 10 рот, 1 сотни, 8 орудий и 2 картечниц. Безжалостное небо заволокло тучами, повеял ветерок. Верблюды несли только по 8 пудов, да и то, пока шли целиною 8 верст, до караванной дороги, много их пало… Дальше дело пошло уже гораздо лучше, и к 8 часам вечера отряд сделал 20 верст, т. е. по 4 версты в час. На ночлеге варки не было — догадались наконец! Воду выдали только для питья и для чая. Лошадям отпустили по ведру. Ночью из секрета раздался выстрел подкравшейся к отряду небольшой партии, которая немедленно и скрылась. Тревоги не трубили, в ружье стал, и то ненадолго, один передний фас.

Поднялись на этот раз также не рано, а за полчаса до рассвета. С рассветом тронулись. К полудню жара дошла до 45°. Рассказывать о том, как было жарко и какая томила всех жажда при постоянных подъемах и спусках по волнистой местности, нет надобности. Кауфман выехал вперед с конвоем и свитой и наконец с одного бархана увидал вдали три холма. Это вожделенный Уч-учак. Тотчас послал он своих адъютантов в колонны с радостным известием… Раздалось восторженное «ура» во всю силу засохших глоток. Подбодрились даже верблюды. Пройдя еще версты четыре, в 12 часов сделали привал, чтобы собраться с силами для перевала через четвертый по счету и высокий кряж, до которого оставалось 1 ¹/₂ версты и за которым мог ожидать нас неприятель. Послан был на рекогносцировку великий князь Николай Константинович с офицерами Генерального штаба. С вершины кряжа увидали далеко влево голубую ленту Аму-Дарьи.

Топографы определили засечкой расстояние до Уч-учака: оказалось 15 верст. Дойдем! Видно было, что с трех холмов спускаются к озеру Сардаба-кулю массы неприятеля. Это, стало быть, встреча с поздравлением! Напившись чаю с сухарями и отдохнув 2 часа, войска поднялись для последаего перехода. По дороге стали попадаться беспрестанно палые лошади и верблюды, это был путь отступления Сыддыка. Не доходя 8 верст до Уч-учака и сделав к 6 часам вечера, т. е. в 4 часа, только 7 верст, Кауфман решил остановиться на ночлег ввиду крайнего утомления людей и близости неприятеля, чтобы засветло успеть стянуться и устроиться боевым лагерем.

Тотчас подлетели смельчаки из неприятельских скопищ и открыли безвредную пальбу. На всякий случай высланы вперед и к правому флангу позиции стрелковые взводы. Лагерь стал так, что фасы каре заняли барханы, а верблюды в котловине. Орудия, как всегда, на переднем фасе. Хивинцы окружили отряд с 3-х сторон, но, проученные несколькими удачными выстрелами из берданок, не совались близко. На даровую томашу любовались не только наши лаучи, но даже и солдаты, забывшие усталость. Заревую пушку зарядили гранатой и направили в самую густую толпу неприятеля. Выстрела все ждали с нетерпением. Какую томашу произвела граната у хивинцев, можно было судить только по тому, что толпа рассеялась после ее разрыва. Бивачные огни засветились в обоих лагерях и всю ночь шла ружейная перестрелка. С рассветом 12 мая протрубили у нас подъем. Верблюдов уставили в несколько рядов так, что вышел квадрат войска, замкнули его со всех сторон и тронулись такой фалангой. За час до выступления подоспела с Адам-Кирилгана кавалерия и пошла позади арьергарда. Цепью стрелков командовал князь Евгений Максимилианович. Верблюды шли ходко: ни палых, ни отсталых не было, это несомненно были лучшие, выдержавшие гедеоновскую пробу, все слабое полегло в пустыне…

Солнце было уже высоко, когда тронулись войска. Тотчас же, с криками «ур-ур» (т. е. бей), масса хивинцев бросилась на отряд. Наши цепи стреляли на ходу, только на 400–500 шагов и так успешно, что неприятель вскоре отстал и потянулся к реке. К 8 часам отряд вышел уже из песков на твердую почву и отпраздновал это событие двумя гранатами, пущенными в ближайшую конную толпу, которая немедленно ускакала. Отряд стал на берегу озера, но несмотря на жажду и соблазнительный вид вольной воды, никто до команды не вышел из строя. Кауфман объезжал войска, благодарил за службу и поздравлял с главным успехом. У людей видны были полные бутылки, сохраненные до последнего перехода, согласно приказанию Кауфмана. Воду эту вылили в озеро. Молодой камыш, как вкусный, сочный корм, и свежая вкусная вода тотчас поступили в распоряжение давно не видавших такой роскоши верблюдов и лошадей. Люди напились и приумылись, насколько позволял короткий привал, но затем здесь оставлены были только верблюды, ослы и скот под прикрытием части пехоты и конного дивизиона. Кавалерия же и весь остальной отряд двинулись к реке, вслед за хивинцами, отступавшими к Ичке-Яру, где у них были собраны лодки для переправы на тот берег. Кавалерия была послана вдогонку, но за крайним утомлением лошадей, сделавших перед тем около 75 верст, из коих последние 15 верст на рысях, преследование окончилось в Ичке-Яре.

Здесь на берегу реки выставили ракетную батарею для действия по переправе. Один из хивинских каюков сел на мель в 200 саженях от берега. Вызвались охотники, конечно, уральцы, как рыбаки, состоящие с водой в большой дружбе, разделись донага, винтовки за спину, патронные сумки на шею и бросились верхом вплавь. С ними и прапорщик Каменецкий. Хивинцы, спрятавшиеся от выстрелов на дно лодки, видя беду неминучую, открыли огонь по пловцам, но никого не задели, а как только лошади выбрались на мель и казаки отправили их назад на берег с одним товарищем, то хивинцы, не ожидая далее, сами поскакали в воду и поплыли к своему берегу, но большая часть их потонула. На каюке оказалось 2 коровы, несколько баранов, лепешек и разная хурда-мурда. Это был первый трофей, за который уральцы и получили тут же обещанные им 100 руб.

Кавалерия осталась ночевать на Ичке-Яре, а весь остальной бивак перешел на Аму-Дарью. Люди немедленно стали купаться. Пошел в ход и бредень 4-го батальона. Моряки собирали и свинчивали кауфманки. К вечеру одна была готова, несколько офицеров с Зубовым и матросами отправились кататься с песнями, а Колокольцев-сын, адъютант Кауфмана, утешил всех, исполнив на кларнете знаменитый ноктюрн Шуберта «Майская ночь».

12-го была дневка и отслужен благодарственный молебен. Вечером отправлен был в Ташкент джигит с телеграммой государю, в которой доносилось о приходе на Аму-Дарью и намерении идти далее на Шурахан. Джигит повез и приказ по войскам округа, в котором Кауфман благодарил своих ближайших сотрудников, начальников полевых управлений, а также великого князя Николая Константиновича и князя Евгения Максимилиановича.

Пленный каюк был нагружен 400 пудами артиллерийского и инженерного парка, освободив 55 верблюдов. С 3 кауфманками он составил ядро будущей флотилии, под начальством Зубова.

14-го числа отряд перешел, все по правому берегу, к развалинам кр. Мешелки. Отсюда посланы были четыре предписания: Маркозову, Ломакину, Веревкину и начальнику Аральской флотилии Ситникову о намерении занять 17 мая Шурахан и переправу у Ханки, затем общими силами идти на Хиву. Требовалось уведомление также, где кто стоит, что уже сделано, что думают делать дальше и не слыхали ли чего о других отрядах. Дошло по назначению только одно предписание Ситникову. К Маркозову оно и не могло дойти, потому что он отступал в это время к Каспийскому морю, но бумага, ему адресованная, попала в руки Веревкина, который не замедлил ответить Кауфману, по содержанию ее, за себя и за Маркозова. 15 мая туркестанский отряд перешел на Базиргян-Тугай, откуда разосланы были прокламации к народу, что мы ведем войну только с ханом и его правительством, и потому жителям советовали сидеть смирно по домам и в дело не ввязываться. Прокламации повезли и наши джигиты, и взятые нами в плен хивинцы, из коих многие воротились потом и служили проводниками и чапарами.

16 числа, перейдя на Ак-Камыш, удалось казакам отбить еще один каюк. Кауфман произвел сам рекогносцировку и в 7 верстах далее увидел на противоположном берегу укрепленный лагерь, у входа Шейх-арыка на уроч. Тюнюклю, 4–5 тысячами войска при 4 орудиях. Командовал тут диван-беги Мат-Мурад. Ширина реки здесь 450 сажен. Неприятель открыл огонь из пушек и фальконетов, не причинивших нам вреда. Это для многих из свиты было первым огненным крещением. Одно из ядер чуть не попало в великого князя Николая Константиновича и князя Евгения Максимилиановича, стоявших рядом. На память об этом, с разрешения государя, им подарено было по одной пушке, из взятых потом в Хазар-аспе. Обе стоят теперь (в 1903 г.) у дворца Николая Константиновича в Ташкенте. Проехав еще 13 верст, Кауфман встретил наконец, в 20 верстах от лагеря, гребную флотилию, усилившуюся еще 9-ю захваченными каюками.

17-го числа Головачеву приказано было расстрелять 8 орудиями (4 конных и 4 горных) неприятельский лагерь, чтобы наша гребная флотилия могла воротиться к отряду беспрепятственно. На рассвете эти орудия, с небольшим прикрытием из 2 рот и 1 взвода стрелков, расположились против лагеря хивинцев, из которого тотчас же посыпались выстрелы. Через 1 ¹/₂ часа нашего огня хивинские артиллеристы бросили свои пушки и разбежались, разбежалось и все скопище, успев, однако, увезти пушки. С нашей стороны выпущено было только 54 гранаты. Потеря наша состояла из двух лошадей. К концу канонады показалась и флотилия, успевшая захватить с боя несколько каюков на левом, т. е. неприятельском берегу. Всего у нас составилось 4 больших каюка на 80 человек каждый, 11 малых на 10 чел. каждый и 3 кауфманки, итого 18 судов.

В этот день явился в лагерь корреспондент американской газеты «New-Yorks Herald» Мак-Гахан, пробравшийся в отряд из Перовска, вопреки запрещению, а затем явилась депутация из Шурахана, изъявившего готовность покориться тому, кто раньше придет; в письме так прямо и говорилось: «Мы будем курами того, чье просо раньше созреет». Вечером же начальник штаба генерал Троцкий доложил Кауфману о необходимости изменить принятый план движения и переправиться здесь же на ту сторону, потому что неприятель оттуда сбит, а в войсках во всем недостаток, который тотчас же можно пополнить после переправы, тогда как до населенных мест по пути на Шурахан еще 25 верст; да и догонять отряд оставшимся позади войскам будет легче.

18-го числа в 10 часов утра у туркестанцев началась переправа через Аму-Дарью против того места, где был хивинский лагерь. К этому дню в некоторых частях отряда сухари уже кончились, крупы давно не было, мяса также; но подрядчик Громов доставлял конину, которою все и питались, начиная с Кауфмана. 19 мая в отряд явился посланец с письмом от дяди хана и сообщил известие, что оренбуржцы заняли уже Кунград и Ходжейли. В ответном письме Кауфман просил прислать хлеба, ячменя и скота, в «доказательство вашего мирного расположения». Дядя, однако, не прислал.

20-го переправа войск продолжалась. Жители стали доставлять разные припасы, но в весьма малых количествах. На Алты-Кудук отправлено 700 верблюдов для перевозки тяжестей к переправе, да с собой перевезли 300, а 200 за негодностью отпущены домой. 21-го Кауфман отдал приказ, коим запрещал фуражировки и предписывал следить за джигитами, у кого они есть, чтобы они не грабили, не обижали жителей, грозя виновным полевым судом.

От Шейх-арыка до Хивы тянутся непрерывные сады, а самый лагерь стоял на солнцепеке, поэтому произведена была рекогносцировка и решено перевести отряд в ближайшие сады. К полудню на переправу пришел тыльный отряд полковника Веймарна — 2 роты и 2 орудия. Кауфман был именинник и праздновал заодно и удачную переправу.

22-го, ввиду того, что жители уже второй день ничего не привозили на продажу, назначена была фуражировка, под прикрытием 2 рот, 1 сотни казаков и 2 горных орудий. Прикрытие было встречено выстрелами, причем у нас ранен подпор. Скворцов и 1 унтер-офицер. В этот день получены были два рапорта Веревкина, что к 23 числу он будет в Новом Ургенче.

23-го для занятия Хазараспа двинуты в 5 часов утра налегке 9 рот пехоты, 8 орудий, 1 сотня и 2 картечницы, а в лагере оставлено 2 роты, да одна переправилась сюда в течение дня, из числа пришедших с полков. Веймарном. Кавалерия, воротясь из Шурахана, осталась непереправленною для охранения флотилии. На пятой версте Кауфмана ожидали без шапок посланцы хана с письмом его и просьбой остановиться для переговоров. Но Кауфман продолжал идти и после небольшой перестрелки во время движения, с какими-то мелкими толпами у сел. Карават, нашел Хазарасп покинутым на произвол судьбы, несмотря на семисаженные стены и вырытое кругом озеро. В крепости нашли 4 медных полевых пушки с запряжкою, те самые, которые действовали по нашим войскам из лагеря у Шейх-арыка; найдено еще 43 фальконета, 1000 пудов пшеницы, 800 пудов джугары и 680 пудов риса. Потеря наша: 1 раненый рядовой. За два последних дня у нас выпущено было около 2500 патронов и 7 гранат. После занятия Хазараспа Кауфман приказал отступить к сел. Каравак на ночлег. Это была большая ошибка: и дядя хана, и сам хан приписали это своим письмам, сообщили об отступлении туркестанцев Веревкину, а в народе распространили слух, что Кауфман отступил даже к Питняку, хотя в крепости нами оставлен был все-таки гарнизон из 3 рот и 4 горных орудий. Каравак стоит на половине расстояния между Хозараспом и переправой. Сбор арб для обоза шел вяло, и Кауфман простоял тут три дня.

Из хивинских пушек составлен дивизион с хивинскими лошадьми и ездовыми.

Полагая, что Веревкин действительно в Новом Ургенче, Кауфман послал ему приказание перейти в Ханки и ждать там… Замечательно, что и Веревкин, и Кауфман, сносясь со вспомогательными отрядами, постоянно приказывают ждать, а те ждать и не думают!..

По занятии Ходжейли Веревкин решил идти навстречу Кауфману по левому берегу Аму-Дарьи, покрытому почти сплошь кустарниками и камышом. Он надеялся здесь легче узнать что-нибудь о туркестанском отряде и скорее войти с ним в сношения. 19-го числа отряд направился из Союнды в Джелангач-Чеганак, причем хивинцы, пользуясь кустарником по сторонам дороги, стреляли по цепи, охранявшей инженерный парк, посланный вперед для устройства моста на козлах чрез глубокий и широкий арык в 6 сажен. У нас ранен 1 дагестанец.

20-го отряд двинулся к Мангыту и повторил маневр под Ходжейли: так же кавалерия ушла вперед с конной батареей, так же ее обсели конные толпы, так же пришлось ждать пехоту. Но на этот раз хивинцы ждать ее не стали, а понеслись на оренбургскую конницу Леонтьева. Тот спешил 3 оренбургских сотни, встретил хивинцев метким залпом и отбил атаку. После этого массы неприятеля бросились на обоз, где произошла рукопашная схватка, в которой убито два оренбургских казака. Хивинцы были, однако, отбиты. По-прежнему артиллерия послала несколько гранат. По-прежнему перед городом Веревкина встретила депутация, и войска вступили в Машыт двумя колоннами. Все шло хорошо, и никто не сказал бы, что через несколько минут Мангыт будет разграблен.

Только что Веревкин прошел через город с головными частями своей колонны, как сзади раздались выстрелы: это какие-то безумцы вздумали помешать саперам чинить мост через арык. Безумцы были немедленно истреблены, а в это время и в колонну Веревкина стали стрелять из домов. Считая это вероломством, люди бросились ломать калитки и ворота, нашли во дворах взмыленных лошадей, что обличало их хозяев как участников в нападении на наш отряд, и началась расправа…

Тут подоспел еще и обоз со своим беспорядком и пылью, мешавшими надзору; разные нестроевые, джигиты, чапары и лаучи (верблюдовожатые) бросились грабить… Кто-то пустил и красного петуха… Веревкин послал сильные патрули, и когда наконец удалось водворить тишину, 400 трупов остались на месте…

Левая колонна Ломакина подошла к своим воротам несколько позже правой, когда в городе шла уже перестрелка. Он остановился, стянул колонну и прошел город без приключений с музыкой и песнями.

Никто из русских тогда не знал и не подозревал, что предки мангытцев участвовали в избиении русских солдат Бековича Черкасского в Порсу и потом переселились в Мангыт. Туземцы думали, однако, что русские это знали и отомстили через полтораста лет. Потери наши состояли: в 1 убитом офицере (капит. Кологривов), 2-х казаках и в 4-х раненых нижних чинах.

Ночлег был в версте за городом. На следующий день, т. е.

21 мая, войска тронулись к городу Китаю, причем Скобелев, с двумя сотнями, послан был разорить туркменские аулы по арыку Карауз, за участие в нападении на наш отряд, что, по его словам, и исполнил не без сопротивления. При переправе обоза через канал Аталык, неприятель сделал на него нападение, но был отбит, причем однако наши ракеты рвались преимущественно перед самыми станками… Ночлег был в 2 верстах не доходя Китая. Сюда явились депутации от городов Янги-Яба, Гурлена, Китая и ЬСята, с заявлением покорности. Таким образом, большая часть ханства покорилась уже Веревкину.

22 мая отряду предстояло идти сплошными садами по узким между ними улицам, где ожидалось сильное нападение конных ополчений. Поэтому на охрану обоза обращено особое внимание. Предположения сбылись. Был случай, что хивинская засада встретила самого Веревкина со свитой залпом в 25 шагах, и тотчас ускакала, не причинив, однако, никому никакого вреда. Обоз немного потрепали, захватив 3 арбы с провиантом и двух верблюдов со вьюками, в числе коих был инженерный с принадлежностями для сборки мостов. У нас убито 6 и ранено 3 нижних чина; порублено также несколько арбакешей. На ночлег стали у Янги-Яба, сделав всего 16 верст. Сюда прибыл ханский посланец с письмом, в котором выражалось удивление: почему русские вторгаются в его владения без всякого повода? Хан просил остановиться на 3 дня для переговоров о мире, как это сделал будто бы и Кауфман. Веревкин отвечал, согласно инструкции, что он не уполномочен вести переговоры и без приказания Кауфмана остановить свои войска не имеет права.

Здесь же получено известие, оказавшееся потом неверным, будто Кауфман несколько дней как занял г. Хазар-асп и идет к Хиве. Веревкин, конечно, тотчас и сам решил свернуть к Хиве.

26 мая в 6 часов утра отряд двинулся к Хиве через г. Кят. На дороге широкий, в 26 сажен, канал Клыч-Нияз-Бай остановил отряд, так как мост был сожжен неприятелем. К 1 часу ночи новый мост на козлах был готов благодаря энергии инженер-капитана Красовского, но в 3 часа стала прибывать вода и подмыла один козел. Красовский просил перевезти повозки и артиллерию на людях, но его не только не послушали, но первое же орудие пошло даже на рысях, вопреки общему правилу… Мост был сразу испорчен, и хотя поломка одной перекладины потребовала только полчаса, но расшатанный мост приходилось уже чинить беспрестанно, хотя инженеры теперь слушались и перевозили орудия на людях. Войска же и обоз предпочли идти вброд.

Ночлег был у гор. Кята. Здесь получено письмо от Кауфмана от 21 мая. Он уведомлял, что туркестанцы переправляются с 18-го числа у Шейх-Арыка и собирают арбы для движения в Хиву через Хазарасп. Веревкин отвечал, что также идет к Хиве, но около нее остановится и будет ждать его приказаний. Это, конечно, была тонкая политика: ни одной минуты Веревкин не думал останавливаться перед Хивой и, конечно, должен был радоваться, что он втрое ближе к ней, чем Кауфман.

25 мая отряд двинулся к г. Кош-Купыру, покинутому жителями по приказу хана, для защиты Хивы. Множество арыков со сломанными мостами несколько задержали отряд, но неприятель уже не рисковал беспокоить войска. Ночлег в полуверсте не доходя города.

26-го числа, наконец, отряд пошел к своей главной цели — к Хиве! Остановиться Веревкин решил в 6 верстах от столицы, на даче хана Чинакчик, где сад разведен и возделан русскими пленными, как тому свидетельствовали европейский характер сада и русские надписи, кресты и имена, вырезанные на коре деревьев.

Войска стали снаружи сада, на пашнях, вдоль арыков. Штабы, конечно, во дворце. Авангард из 2-х сотен под начальством Скобелева был выдвинут на 2 версты. Вскоре оттуда послышались выстрелы: это отступал авангард, затеявший дело со скопищами хивинской конницы. На выстрелы прискакала остальная кавалерия с Леонтьевым и Тер-Асатуровым. Хивинцев преследовали до Хивы и затем воротились. Потери наши состояли из 2-х раненых казаков.

В 9 часов утра 27 мая хивинцы, пробравшись скрыто садами к самой аванпостной цепи, прикрывавшей пасшихся верблюдов, бросились с визгом и пальбой на цепь и, отхватив часть табуна, погнали его к городу. Ближе всех к верблюдам стоял батальон полк. Гротенгельма, который первым и явился на тревогу; хивинцы бросили часть добычи, но до 500 штук все-таки угнали. По дороге их перехватила 3-я стрелковая рота апшеронцев пор. Алхазова, отпущенная из авангарда по случаю полкового праздника, и сделала несколько весьма удачных залпов, свалив множество хивинцев. Прискакали и 2 сотни Леонтьева, но честь отбития добычи все-таки досталась авангарду. Скобелев, услыхав позади себя выстрелы, оставил одну роту апшеронцев на месте, а сам с двумя сотнями и ракетными станками быстро двинулся садами наперерез хивинцам. Пройдя с версту садами на поляну, он увидал конную толпу в 1000 человек, гнавшую верблюдов, и пустил на них казаков. Дагестанская сотня отбила большую часть верблюдов и завернула их назад. Тут подоспели и казаки Леонтьева. Предоставив им докончить дело, Скобелев ударил на пешую толпу, которую прежде оставлял в покое, несмотря на ее пальбу. Большая часть этой толпы была вооружена пиками и разным дреколием. Дагестанская сотня с фронта, уральская с фланга быстро рассеяли толпу, полезшую спасаться в сады и арыки. Подоспела на помощь авангарду свежая оренбургская сотня; часть казаков была спешена и очистила сады.

Потери наши состояли: из 1 убитого и 9 раненых нижних чинов, 12 раненых лошадей и 70 убитых и покалеченных верблюдов.

Наученный опытом, Веревкин выставил впереди пастбища роту от 2-го Оренбургского линейного батальона. Вечером Скобелеву и капитану Иванову поручено было произвести рекогносцировку с двумя сотнями и ракетными станками не далее 2 верст вперед, чтобы выбрать для авангарда новую стоянку, в видах предоставления большего спокойствия главным силам. Место было выбрано не без перепалки. Когда же рекогносцировка стала отходить, то хивинцы до того смело напирали, что пришлось спешить часть казаков. Скоро на выстрелы явилась пехота авангарда, одно появление которой заставило хивинцев очистить сады по бокам дороги. Так как авангард был теперь в полном составе, то и двинулся вперед на новое место. Выйдя на избранную поляну, Скобелев увидал тут опять несколько куч хивинцев и, чтобы хорошенько проучить их, положил две роты в засаду за валиком арыка при выходе на поляну, а кавалерия мнимым отступлением должна была заманить сюда хивинцев. Это вызвался исполнить ротмистр Алиханов с пятью казаками кизляро-гребенской сотни: они подскакали к хивинцам и стали ругать их самыми отборными татарскими словами; хивинцы бросились на них, те, конечно, наутек и, не доскакав ста шагов до засады, кинулись в сторону, а хивинцы получили в упор два добрых залпа. Это охладило их предприимчивость, и они больше не тревожили авангарда, пока он устраивался на ночлег. Ночью, однако же, они обстреливали стоянку из ружей и фальконетов. К утру сюда была прислана из главных сил еще одна сотня и два конных орудия. Весь день 27 мая главные силы готовили туры, фашины и штурмовые лестницы, но материал был плох, ломок, тяжел (верба и тополь), так что эту затею оставили. Веревкин решился идти на Хиву без лишних приготовлений…

В диспозиции Веревкина на 28-е число ни слова не говорилось о цели движения; просто сказано, что «в 11 ¹/₂ часов утра войска вместе со всем обозом выступают с места расположения по направлению к Хиве»; затем идут распоряжения о прикрытии обоза…

В видах оправдания перед Кауфманом Веревкин представил ему 6 июня рапорт, в котором изложил, что нападения хивинцев 26 и 27 мая указывали на возраставшую дерзость неприятеля, не дающего войскам покоя, в котором они сильно нуждались после 10 последних дней похода с боем. Эта же дерзость наводила на мысль, что туркестанские войска еще далеко от Хивы и что слухи об отступлении их от Хазараспа к Питняку, вероятно, имеют основание. К тому же на донесение от 26 мая, посланное в 5 экземплярах по разным дорогам, не получено никакого приказания от Кауфмана. Поэтому Веревкин решился подождать еще до полудня 28 числа и затем произвести рекогносцировку Хивы. Итак, получив сначала сведение, что Кауфман, заняв Хазарасп, идет к Хиве, Веревкин бросает дорогу на Новый Ургенч и тоже идет к Хиве; теперь, получив другое сведение, будто Кауфман, заняв Хазарасп, отошел назад, что было верно, Веревкин торопится взять Хиву.

Значит, как ни поверни, а вопрос уже решен бесповоротно: не дожидаться туркестанцев.

Между тем 25-го присоединилась, наконец, к туркестанскому отряду семиреченская сотня Гринвальда. О транспорте, который она сопровождала, в материалах нигде не упоминается. По-видимому, ни один интендантский транспорт не дошел до отряда, хотя Полторацкий уверяет, будто один под конвоем Гринвальда пришел на Алты-кудук, вместе с напоенными верблюдами с Адам-Кирилгана, значит, 9 мая. Но принимая во внимание, что 18-го числа, т. е. через 9 дней, во многих ротах съеден был последний сухарь, надо полагать, что никакого транспорта не приходило. К 26-му ждали прибытия с Алты-Кудука колонны полковника Новомлинского, а к 30-му — колонны майора Дрешерна с Хал-ата, но они прибыли: первая 4 июня, а вторая 26 июня уже в Хиву.

26 мая явился посланец от хана, который писал, что он давно пленных выслал и не понимает, зачем нагрянули русские, да еще с трех сторон; поэтому просит Кауфмана отойти назад и выяснить, чего он хочет… Кауфман не отвечал, а велел посланцу на словах передать хану, что переговоры будет вести в Хиве. Затем получены два известия от Веревкина от 23-го и 25-го числа о занятии Мангыта, повороте на Хиву и что 26-ш он станет в 10–12 верстах от Хивы, где и будет ждать приказаний.

Явился и новый посол от бухарского эмира с поздравлением по случаю выхода на Аму-Дарью.

Итак, Веревкин стоит уже в 10 верстах от Хивы, а туркестанцам осталось еще от Каравака до 70 верст. Медлить дольше нельзя… До 500 арб уже собрано. Решено выступить 27 мая в 6 ч. утра. На ночлеге в 10 верстах за Хазар-аспом явился перебежчик из Хивы, рассказавший, что город битком набит жителями окрестностей, что народ терпит недостаток в припасах и воде и что накануне русские имели бой с хивинцами, которых и разбили. На следующий день, 28-го, туркестанцы ночевали у Янги-арыка, где получено донесение Веревкина, что он хотел было послать разъезд для связи с туркестанским отрядом, но узнал, что тот отступил к Питняку, и потому раздумал посылать. Кауфман отвечал, что его отряду осталось всего 20 верст до Хивы, что завтра, 29 мая, он остановится в 7–8 верстах от Хивы, куда просит выслать колонну навстречу.

28-го числа в 11 ¹/₂ часов утра войска Веревкина тронулись от Чинакчика. Пройдя с версту за позицию авангарда, отряд вошел уже на улицы предместья и перестроился в глубокую колонну. Тонкая пыль растертого в порошок верхнего слоя немощеной улицы закрывала все перед глазами. Порядок, конечно, расстроился. В 600 саженях от Хивы кош-купырская дорога пересекает шах-абадскую, на которую и свернули войска круто направо, к воротам того же имени. Хивинцы тотчас открыли артиллерийский огонь. Четыре конных и 2 пеших орудия наших немедленно развернулись и открыли огонь, а две апшеронских роты — 4-я стрелковая и 9-я линейная, под командой майора Буравцова, пошли вперед через сады. Подойдя к мосту через канал Палван-ата, закрытый кучей арб и увидав за мостом два хивинских орудия, апшеронцы перебежали мост и, несмотря на ружейный и картечный огонь со стены города, в расстоянии всего 120 сажен от канала, овладели пушками. Озадаченные хивинцы даже прекратили пальбу.

Вскоре сюда прискакал Веревкин, получивший донесение о взятии пушек, сюда же двинута и артиллерия. Буравцов доложил, что за кладбищем, в 20 саженях, стоит еще одно орудие, которое апшеронцы просят предоставить ширванцам. Подоспевшие 4 конных и 4 пеших орудия стали за каналом, прикрываясь его насыпью. Левее стал 2-й Оренбург, линейн. батальон, а 2-я и 3-я роты Ширванского полка с криками «ура» бросились через мост на оставленное им орудие. Апшеронцы, имевшие уже трофеи, пошли за ними для поддержки. Оказалось, однако, что баррикада, заграждавшая доступ к городской стене, и высокие могилы кладбища ввели Буравцова в заблуждение, закрыв от него стену, и что хивинская пушка стоит не впереди стены, а на самой стене. Наши подбежали на 15 шагов, и тут на них посыпался град пуль. Первыми ранены майоры Буравцев и Аварский и прапорщик Аргутинский-Долгоруков. Люди было залегли за могилы, но это их не защищало, так как со стены почти каждый был виден, да сбоку их расстреливали еще из медресе, стоящего возле кладбища. Капитан Бек-Узаров, командир 4-й стрелков, роты Апшеронского полка, с 20 чел. бросился туда и переколол всех хивинцев. Тут ранен в обе ноги ротмистр Алиханов.

Наша артиллерия, обстреливая стены через головы своих, попала гранатой в угол медресе, причем кирпичами контузило несколько нижних чинов и ранило подпор. Федорова.

Не имея лестниц и не зная, что не далее как в 200 шагах в городской стене был удобный и широкий обвал (об этом узнали только через два дня, 30 мая, после занятия города), люди, конечно, должны были отступить, но как? Приказав отступать, Веревкин не мог уже лично распоряжаться этим, так как был ранен в лицо около глаза, и передал команду начальнику штаба полковнику Саранчеву, который приказал артиллерии и пехоте, стоявшим по сю сторону Палван-ата, открыть учащенный огонь по стенам, что значительно ослабило огонь хивинцев, направленный главным образом на охотников, увозивших через мост взятые апшеронцами пушки. Опасность положения апшеронцев и ширванцев под стенами вынудила их оставить своих убитых на месте; вынесли только раненых. Отступление совершено в порядке и без преследования. Во время боя хан выехал из города, будто бы с целью остановить своих, но когда под ним была убита лошадь и он, пересев на другую, хотел вернуться в город, то нашел ворота запертыми и заваленными. Ничего больше не оставалось, как ехать к гор. Казавату, к туркменам. Сидевший в тюрьме брат его Атаджан-тюря, обвиненный матерью в намерении отравить брата, был освобожден сторонниками и провозглашен ханом; но власть его не признали оставшиеся в городе главные лица управления и подчинились старику; дяде хана, Сеид-Эмир-Ул-Омару, который немедленно выслал к Веревкину депутацию.

Веревкин поручил вести переговоры Ломакину, который предложил следующие условия, принятые беспрекословно: 1) действия прекращаются на 2 часа; 2) через 2 часа должна явиться депутация самых почетных лиц и привезти пушки и оружие, сколько успеют собрать; 3) старшее в городе лицо немедленно должно выехать к Кауфману для переговоров и 4) если через 3 часа не будет ответа, то город подвергнется бомбардировке.

После отбытия депутации и размещения войск в новом лагере вне выстрелов выбраны были места для мортирной и демонтирной батарей — для первой в 150 саженях, а для второй в 250 сажен, от стен города. Первая вооружена 4 полупудовыми мортирами, а вторая 6 конными и 2 пешими орудиями. В прикрытие назначены 4 роты и 2 сотни. По окончании срока явился посланец из города с просьбой перемирия до утра, так как часть жителей противится сдаче. Саранчев велел открыть огонь с мортирной батареи. Брошено было 92 гранаты, произведшие три пожара. Затем бомбардировка прекращена на 3 часа.

Потери наши состояли: убитыми 4 нижних чина, ранеными: ген. — лейт. Веревкин, майоры Буравцов и Аварский, ротмистр Алиханов, подпоручики Федоров и Саранчев и прапорщик Аргутинский-Долгоруков; нижних чинов ранено 34; контужено: офицеров 4, нижних чинов 5; лошадей убито 4, ранено 7.

Что это было за дело такое?

Неудачный штурм? Но кто же штурмует без лестниц и обвалов 3-саженные стены? Усиленная рекогносцировка? Но никто ничего не осматривал; не заметили даже готовой бреши рядом с кладбищем. Узнали, что стена города в 120 саженях от канала Палван-ата? Но это знали и без рекогносцировки, из плана Хивы, сделанного в 1858 году топографом капитаном Зелениным. Узнали, что без лестниц на 3-саженную стену не влезешь? Но это и так можно угадать, не тратя понапрасну людей и пороха! Очевидно, что Веревкин твердо верил, что ночевать будет в Хиве, — доказательство: приказ идти за войсками всему обозу. А ведь ни на штурм, ни на рекогносцировку обоза не берут.

Веревкин на штурм и не рассчитывал, даже в диспозиции сказано глухо: «Войска идут к Хиве». Донельзя ясно, что Веревкин был убежден в повторении истории предыдущих дней: «Войска идут к Кунграду», перед ними гарцуют конные халатники, а город высылает депутацию; «Войска идут к Ходжейли», — опять перед ними халатники, опять пальба, а перед городом опять депутация; «Войска идут к Мангыту», — та же история и та же депутация; «Войска идет к Кяту», — опять то же самое, но уже депутации являются сразу от 4 городов… Как не понадеяться, что и на этот раз хивинцы проделают ту же комедию? Два дня, для очистки совести, они приставали к нам, — теперь в самый раз сдать город, — и вот Веревкин идет со всем обозом, как на верный ночлег…

Преступного в такой ошибке ничего нет, но сознаться в ней он стыдится почему-то и придумывает для реляции небывалые причины и поводы, неосновательное название какой-то рекогносцировки, оправдывается и подрывает к себе доверие… Наполеон — и тот ошибался, а Веревкину это и простительно, тем более что потери, в сущности, были невелики и дело увенчалось трофеями.

Кто сплоховал, так это Буравцов, обманувший и Веревкина, и ширванцев злосчастною пушкой. Что стоит послать одного-двух соглядатаев пробраться кладбищем и посмотреть, действительно ли эта пушка так же «плохо лежит», как две захваченные? А пройди или проползи ловкий человек еще 200 шагов — нашли бы и готовую брешь, а тогда бы Хива была взята честно и с маху в этот же день. Не было бы ни укоров, ни насмешек, которые вполне заслуженно обрушились на оренбуржцев на следующий день.

В самый разгар перепалки под стенами Хивы, к Кауфману, стоявшему биваком у сел. Янги-Арыка, в 20 верстах от Хивы, явился двоюродный брат хана, Инак-Иртазали, с заявлением покорности от имени хана, сдававшегося без всяких условий, на великодушие Белого Царя, и даже готового принять подданство, лишь бы остановили военные действия и прекратили бомбардирование города.

Кауфман потребовал явки самого хана к 8 часам утра следующего дня, навстречу отряду, который будет в 6 верстах от Хивы. Инаку была дана и записка для передачи Веревкину. Кауфман писал: «Сейчас хан прислал ко мне родственника своего для переговоров. Я отвечал, что завтра подойду к городу, и если хан желает мира, то пусть выедет сам ко мне навстречу. В 4 ¹/₂ часа утра, 29 мая, я выступлю; часов в 8 буду верстах в 6 от Хивы; там остановлюсь. Прошу ваше превосходительство со вверенным вам отрядом передвинуться к Палван-арыку, на мост Сары-купрюк. Посланный от хана уверяет, что иомуды не слушают хана и воюют вопреки его ханской воле. Я разрешил хану иметь свиту до 100 чел.; приму его на своей позиции. Было бы очень хорошо, если бы ваше превосходительство успели к 8 часам быть у моста Сары-купрюк. Если из города против вас не стреляют, то и вы до разрешения вопроса о войне и мире, также не стреляйте».

Что видно из этой записки? Завтра будет большая томаша: все отряды соединятся… Кауфман, наконец, в роли настоящего главнокомандующего… перед ним прежде кичливый, а теперь униженный хан, грубиян, не отвечавший несколько лет на его письма… с ничтожной свитой, как и подобает побежденному и презренному врагу… Картина будет торжественная, способная вознаградить за все огорчения, лишения и страхи похода… Кауфман будет сначала суров, потом милостив… скажет войскам речь… это все пропечатают в газетах…

Кто знал Кауфмана и его страсть к почету и театральным эффектам, тот согласится, что записка его переведена верно.

Обратите внимание: самое главное — прекратить огонь — стоит последним и в условной форме с «если».

Можно представить себе огорчение Кауфмана, когда на другой день ни хан, ни Веревкин не явились к нему украшать его триумф при торжественном вступлении в город!

Инак поехал обратно около 7 часов вечера. Записку Веревкин получил, когда бомбардировка уже кончилась. Артиллерии запрещено отвечать на одиночные выстрелы с крепости.

Веревкин счел для себя неудобным исполнить приказание Кауфмана в точности. В числе благовидных предлогов выставлялось обилие раненых, которых трудно было бы перевозить (прибавим: без всякой надобности)… Поэтому он послал навстречу Кауфману только 2 роты, 4 сотни и 2 конных орудия, а вместо себя — Ломакина и Саранчева. С остальными войсками остался на месте. Утро 29 мая застало Хиву в мирном настроении, хотя пробоины в воротах и были заделаны, а сбитые зубцы стен подновлены глиной, но защитники сидели между зубцами, свесив ноги на нашу сторону, и мирно любовались томашей (развлечение), которую затевали русские. Русские стояли кучками под самыми стенами и завели разговоры с любопытствующими со стен защитниками. Подобрали вчерашних убитых, которые оказались без голов и с распоротыми животами…

Кто-то крикнул наверх, чтобы халатники сдали пушки, и хивинцы очень охотно и весело спустили к нам два зембурека на веревках. Веселому настроению помешало несколько то обстоятельство, что со стен стали спускаться к нам пленные персияне, которых хивинцы и провожали, безвредными впрочем, выстрелами. Эти персияне рассказывали, что с уходом хана в Хиве водворились беспорядки, и что пленных собираются вырезать, а между ними много и русских. Эти рассказы взволновали у нас многих. Может быть, и это отчасти повлияло на дальнейший ход событий.

Зная, что в Хиве существует сильная числом воинствующая партия, и желая предупредить беспорядки, которые легко могут возникнуть, как это случилось в Мангыте, в самую минуту сдачи города, Веревкин приказал занять Шах-абадские ворота и часть стен в обе стороны. Если не сдадут добром, то взять силою.

Тут и началась оперетка…

Совершенно естественно и каждому понятно, что если хивинцам неоднократно уже было объявлено самим Веревкиным, что он не имеет права трактовать о мире, что это право предоставлено одному Кауфману, который и есть главный начальник всех войск, вступивших в Хиву, то все хивинское начальство и потянулось к Кауфману, подходившему уже к месту, назначенному им для встречи, т. е. к 6-й версте. Ключи от городских ворот везде в Средней Азии находятся в руках особого чиновника кур-баша, начальника ночного дозора, так сказать, ночного полицмейстера. В мирное время ворота запираются только на ночь, а в военное, конечно, и днем. Если дело идет о сдаче крепости, то понятно, и ключи повезли к тому, кто имел право принять капитуляцию и трактовать об условиях, то есть к Кауфману. Понятно поэтому, что жители, сидевшие свесив ноги на стенах, ничего другого и не могли отвечать на требования, выкрикиваемые нашими переводчиками: «Отворить ворота», — как то, что ключей у них нет, что все начальники поехали к Кауфману…

Тогда им крикнули, что если ворот не отворят, то мы их разобьем.

Со стены отвечают, что-де как знаете, это, мол, не наша забота, и что одни ворота, а именно хазар-аспские, отворены уже для ярым-патьши (для полуцаря или вице-короля, как назвали в Средней Азии Кауфмана), подходившего со стороны Хазараспа.

Снизу опять кричат наши: «Скиньте нам несколько лопат или китменей» (род больших тяпок). Хивинцы немедленно исполнили эту просьбу и спустили несколько китменей. Этими китменями наши начали долбить землю недалеко от ворот и набросали брешь-батарею, а расстояние до ворот спокойно измерили шагами. Хивинцы сидят себе и любуются. Когда батарея была готова, то гранатами пробили в воротах узкую щель, сквозь которую и полезли поодиночке люди 2-х рот (одна Самурского полка, другая 2-го Оренбургского линейного батальона); во главе их пошли Скобелев и шт. ротм. граф Шувалов. Хивинцы нисколько этому не мешали, и, таким образом, Шах-абатские ворота с прилегавшими стенами были заняты нашими войсками, как будто бы с боя, как будто бы открытою силою, а уж во всяком случае насильно. Как раз в это время отряд Кауфмана строился в колонну у других ворот для торжественного вступления в город с музыкой!

С отъездом Саранчева к Кауфману за начальника штаба при Веревкине оставался кап. Иванов. Посланный с запиской к Скобелеву: «Стоять на месте и не лезть вперед», он получил заявление, что на всякий случай необходимо прислать сюда два ракетных станка. Иванов уехал и прислал взвод ракетных станков при записке. Эту записку Скобелев представил потом Троцкому в виде доказательства, что штаб одобрял его действия. Услышав пальбу, Иванов снова едет к воротам, видит тут одного казака часового, узнает, что Скобелев с ротами вошел в город, догоняет его на арыке Палван-Ата, упрашивает воротиться, напоминая, что он уже не исполнил одного приказания… Скобелев отвечает, что идти назад страшно, оставаться на месте — опасно, остается идти вперед и занять ханский дворец… Иванов спешит с этим к Веревкину, тот ругается, велит передать Скобелеву, что если он тронется к ханскому дворцу, то будет расстрелян… Иванов нашел Скобелева уже во дворце, а Шувалова в карауле с несколькими солдатами!

Кауфман выступил с ночлега в этот день в 4 ч. утра. В попутных селениях жители встречали его с хлебом-солью. В 6 верстах от города ждал дядя хана Сеид-Эмир-Ул-Омар со свитой, в задних рядах которой притаился брат хана Ата-Джан-Тюря. Старик Сеид-Омар снял шапку и поклонился Кауфману, причем объявил, что хан бежал к туркменам.

Тут Кауфман заметил нарядную одежду Ата-Джана и спросил: кто это? Омар отвечал, что это новый хан. Новый хан был сильно сконфужен и не знал, что ему говорить и как держать себя…

Кауфман двинулся далее и в 2 верстах от города встретил колонну, высланную к нему Веревкиным.

Войска соединились фактически. Здесь, у моста Сары-купрюк, отряд стал биваком, чтобы почиститься и приготовиться к торжеству вступления в город. Кауфман потребовал безусловной покорности, приказал отворить ворота, снять со стен орудия и вывести их к Хазар-аспским воротам, через которые вступает его отряд. Сеид-Омар тотчас послал своих приближенных исполнять эти приказания.

Как раз в это время, в 11 ч. утра, послышалась канонада в стороне оренбургского отряда, а затем прискакали вестники, что там русские опять начали стрелять по городу…

Кому бы могло придти в голову, что там разыгрывается потешная оперетка штурма не защищающейся крепости, гарнизон которой даже помогает атакующим строить брешь-батарею, спуская для работы свои шанцевые инструменты? Понятно, что Кауфман и подумал тотчас, что Веревкин, без сомнения, вызван на огонь какими-либо враждебными действиями со стороны жителей, тем более что вчера еще он просил Веревкина не стрелять иначе. Немедленно туда был послан сам Сеид-Омар для принятия самых решительных мер, чтобы жители тотчас же прекратили эти действия. Веревкину же послана была записка следующего содержания: «Прибыв на позицию, я был встречен полковником Саранчовым и славными войсками, под вашим начальством состоящими. К удивлению моему, я слышу с вашей стороны выстрелы. Приехал ко мне Мат-Нияз; он уверяет, что батареи ваши открыли огонь против города. Хан из города ушел вчера с иомудами. Когда обоз отряда стянется, я полагаю, с частью отряда и с войсками от вас, войти в город и занять цитадель и ворота, грабежа не должно быть. Надеюсь около двух часов выступить. Нужна большая осторожность, теперь даже больше, чем прежде. Я беру ваши роты, орудия и кавалерию, чтобы они были представителями кавказского и оренбургского округов. Поздравляю вас с победою и с раною, дай Бог скорее выздороветь».

«С победою и с раною» — нет ли тут шарады? Кауфман ведь любил сострить, да и мода была такая в Ташкенте. В ответ на это Веревкин прислал следующее письмо: «В Хиве две партии: мирная и враждебная. Последняя ничьей власти не признает и делала в городе всякие бесчиния. Чтобы разогнать ее и иметь хотя какую-нибудь гарантию против вероломства жителей, я приказал овладеть с боя одними из городских ворот, что и исполнено. Войска, взявшие ворота, заняли оборонительную позицию около них, где и будут ожидать приказания вашего превосходительства. Всякие грабежи мною строго воспрещены».

Из этого письма видно, во-первых, что Веревкин считал ту партию, которая сидела на стенах с его стороны, спустила ему две пушки свои и помогала строить брешь-батарею, за враждебную, так как от выстрелов по воротам могла пострадать только она; а во-вторых, всю эту затею с воротами он считал боем… Взяли, мол, с боя и заслуживаем боевых наград!

Письмо это Кауфман получил около 2 часов, когда уже вступал в Хиву во главе войск.

Гродеков, написавший свою книгу довольно беспристрастно, осуждает этот фарс Веревкина следующими словами: «Как видно из предыдущего, в форсированном занятии шах-абатских ворот не было никакой надобности, и оно может быть объяснено единственно желанием Веревкина фактически показать, что Хиву занял он, а не туркестанский отряд».

Мы, со своей стороны, добавим, что в оправдание своих последних самостоятельных действий Веревкин мог сослаться на инструкцию, дававшую ему право продолжать геройствовать, несмотря ни на какие переговоры врага с Кауфманом, а самому никаких условий не принимать, пока не соединится с Кауфманом. Как мы видели, он лично с большею частью своего отряда действительно, пока не соединился еще с главнокомандующим и, стало быть, не подчинился еще ему вполне и беспрекословно, почему и считал себя вправе действовать по всей своей воле…

Получив извещение, что все приказания его хивинцами исполнены, и что улицы по пути к ханскому дворцу очищены, Кауфман вступил в город в 2 часа дня под звуки даргинского марша, исполненного музыкантами Ширванского полка. С ним вступили 9 рот, 7 сотен и 8 орудий. Сам Кауфман ехал не впереди, а в середине отряда с их высочествами и штабом. В этом сказался эриванский опыт. Кауфман нередко вспоминал и рассказывал, что во время вступления Паскевича в Эривань, когда все были в походной форме и только один обер-аудитор надел треуголку, какой-то фанатик, поклявшийся убить Паскевича и засевший над воротами, принял аудитора за главное лицо в отряде и действительно убил его… У ворот для встречи Кауфмана стоял впереди массы жителей старик Сеид-Омар без шапки, а рядом свезенные сюда хивинские пушки. Все площади и часть боковых улиц запружены были арбами с разным имуществом, женщинами и детьми, спасавшимися сюда из окрестностей города.

Громкие приветствия народа, благополучно отделавшегося от опасностей войны и радостные крики рабов-персиян, продиравшихся вперед и показывавших потертые кандалами руки и ноги, сливались с музыкой марша. Войдя в цитадель, войска остановились перед ханским дворцом. Кауфман объехал войска, поздравил их с победою и славным походом, увенчавшимся достижением цели, благодарил их именем государя за службу, труды и подвиги.

Затем одна рота послана во дворец для занятия караула, а следом за нею въехал в ворота и Кауфман со свитою. Остановившись перед узкою и низкою дверью, в которую уже нельзя было въехать, Кауфман слез с коня и вошел во внутренний дворик, устланный коврами, где в открытой галерее стоял трон хана и где обыкновенно происходили официальные приемы. Трон этот теперь хранится в Московской оружейной палате.

На террасе, в галерее, Кауфман принял депутатов от города и его окрестностей, сказал им, чтобы они ничего не боялись и передали это народу: русские и сами их не тронут, да и другим не дадут их в обиду.

Так как сам Веревкин на соединение с Кауфманом не шел, то по правилу, завещанному еще Мухаммедом (если гора к тебе не идет, то сам ты иди к ней), Кауфман отправился с конвоем из одной сотни, через Шах-аббатские ворота, в лагерь Веревкина… Здесь он также объехал войска, поздравил их с победою и благодарил за службу.

Веревкин, вероятно, чувствовал себя не совсем ловко. Кауфман был сильно недоволен последними его действиями и назначил расследование. Допрошен был и диван-беги Мат-Нияз, видевший оперетку. Говорили, что идея последнего, вроде как бы боевого, занятия Хивы, принадлежала Скобелеву… Это на него похоже…

Вследствие отзыва начальника главного штаба было запрещено представлять к ордену Св. Георгия позже двухнедельного срока после оказанного отличия; поэтому многие из считавших себя достойными награды подали рапорты с описанием своих подвигов…

В деле № 128 полевого штаба на л. 56–57 имеется наградной лист Скобелева, с ходатайствами Ломакина и Веревкина следующего содержания: «В деле под стенами Хивы 29 мая, устроив в 200 шагах от оных брешь-батарею, пробил в стенах брешь, первым ворвался в город, занял и отворил городские ворота и удерживал их все время до прихода главного отряда, за что полагаю наградить орденом Св. Георгия 4 ст.».

Сбоку рукою Кауфмана надписано: «Эту штуку он сделал не один, а вместе с графом Шуваловым, вдвоем они штурмовали и заняли город». Вместо Георгия Кауфман назначил Станислава 2-й степени…

30 мая, в годовщину рождения Петра Великого, в войсках отслужено благодарственное молебствие и панихида за Петра I и за всех убиенных в войнах с Хивою. В этот же день в Ташкент отправлен, через Бухару, джигит с бумагами и телеграммой для отправки в Петербург на имя государя. В ней сообщалось следующее: «Войска оренбургского, кавказского и туркестанского отрядов, мужественно и честно одолев неимоверные трудности, поставляемые природою на тысячеверстных пространствах, которые каждому из них пришлось совершить (?), храбро и молодецки отразили все попытки неприятеля заградить им путь к цели движения, к гор. Хиве, и разбив на всех пунктах туркменские и хивинские скопища, торжественно вошли и заняли, 29 сего мая, павшую пред ними столицу ханства. 30 мая, в годовщину рождения императора Петра I, в войсках отслужено молебствие за здравие вашего императорского величества и панихида за упокой Петра I и подвижников, убиенных в войне с Хивою. Хан хивинский, не выждав ответа от меня на предложение его полной покорности и сдачи себя и ханства, увлеченный воинственною партией, бежал из города и скрылся ныне в среде иомудов, неизвестно, в какой именно местности. Войска вашего императорского величества бодры, веселы и здоровы». Замечательно, что к прибытию джигита с этой телеграммой в Ташкент только что дотянули телеграф от Верного до Ташкента, и первою пошла за № 1 именно телеграмма о взятии Хивы! На молебствии, при возглашении многолетия государю императору и всему царствующему дому, салют производили хивинские пушки, хивинским же порохом.

На другой же день по занятии Хивы туркестанский отряд отошел на 1 ¹/₂ верст назад по хазараспской дороге и стал лагерем вокруг сада Гендримьян. Оренбургский оставлен на прежней стоянке по хазаватской дороге, а кавказский, отделенный от Веревкина, поставлен в промежутке между этими отрядами в огромном саду, на ургенчской дороге. Главные пути к Хиве были, таким образом, перерезаны.

В день занятия Хивы у нас здесь было: 291 офицер и 6674 нижних чина при 26 орудиях и 11 ракетных станках.

4 июня пришла сюда колонна полк. Новомлинского в 458 чел. при 4 орудиях; 19-го числа подошла кавалерия, в 602 чел. при 4 ракетных станках, а 26 июня — и колонна Дрешерна (в том числе последняя пришедшая с Сыр-Дарьи сотня подполк. Есипова) в 792 чел., при 4 орудиях. Если прибавить к этому гарнизоны в Кунграде в 424 чел. при 2-х орудиях и в Джан-Кала в 281 чел. при 2-х ракетных станках, да флотилию в 257 чел. и 12 орудий, то всего на все, к концу июня в ханстве стояло русских войск 9778 чел. при 48 орудиях и 17 ракетных станках. В тыльных укреплениях оставлено было 2470 человек при 8 орудиях. Значит, мобилизованы были 12 248 чел., 56 орудий и 17 ракетных станков.

Хотя войска сами и не грабили жителей, но лаучи и джигиты, считая себя как бы союзниками нашими, имеющими право на свою долю добычи, отказываться от нее не желали… Освобожденные рабы персияне стали расправляться со своими бывшими хозяевами… Чтобы прекратить убийства и грабежи, первые же двое пойманных персиян были, по приговору полевого суда, повешены 31 мая на площади.

Как всегда, к победителю стали являться разные депутации, больше, конечно, из любопытства; между прочим и от туркмен иомудов, но о хане, который среди них скрывался, они отзывались незнанием.

Чем, собственно, не понравился Кауфману Атаджан-Тюря? Тем ли, что не выступил в главной роли при переговорах о сдаче Хивы, как бы доказав этим недостаток инициативы, или тем, что держался чересчур скромно, как бы в роли «хана поневоле», готового немедленно уступить место старшему брату, или тем, что был высок, худ и некрасив, — но только Кауфман не хотел иметь с ним дела и требовал непременно явки с повинной бежавшего хана. Весьма возможно, что без этой явки и унижения в глазах народа законного властителя его Кауфман считал победу неполною, так как в своих прокламациях к хивинцам он неоднократно заявлял, что ведет войну с одним ханом, а не с народом. В таком случае, пока сам хан не явился и не признал себя побежденным, война как будто и не кончена.

Весьма возможно также, что Кауфман сомневался в бесповоротности отрешения Сеид-Мухамед-Рахим-Хана от престола и в прочности избрания его брата Атаджана, а в таком случае мирный договор, заключенный с последним, был бы необязателен для первого, когда он снова сядет на ханство. В Средней Азии такая политика практикуется сплошь и рядом.

Хан, вероятно, думал, что его по меньшей мере повесят за все его продерзости, и боялся явиться, пока ему не дали успокоительных обещаний. Только когда Кауфман написал ему 1 июня письмо, с советом возвратиться «к власти, перешедшей к вам от предков», и обещал не делать ему никакого зла, хан явился вечером 2-го числа. Чтобы сохранить хоть тень достоинства, он, хотя и подошел к ставке Кауфмана без шапки, но тотчас же, без приглашения, сел на ковер. В материалах сказано: «Он опустился на колени». Это напрасно: так здесь садятся.

Напомнив хану его провинности, указав на результат плохих советов его плохих приближенных, Кауфман обещал восстановить его на престоле и предложил отдохнуть в приготовленном тут же в саду шатре. Начался почетный плен…

5 июня хану показали смотр и ученье туркестанского отряда. 6-го плен окончился. Хан отпущен в Хиву и тогда же ханству дана, некоторым образом, конституция: хан ведает только судебною частью, административная же переходит к дивану, в котором заседают семеро лиц — четыре по назначению Кауфмана и три от хана. От нас назначены в диван: подполковники Иванов, Пожаров и Хорошхин, ташкентский сарт купец Алтын-бай, а от хана: диван-беги Мат-Нияз, Иртазали-Инак и мехтер Абдула-бай. Хану прилось проститься со своими главными советчиками, заклятыми врагами России: диван-беги Мат-Мурат и есаул-баши Рахмет-Улла, бегавший с ханом к иомудам, были арестованы и сосланы в Калугу… Атаджан-Тюря отпросился в Мекку, но дорогою одумался и в Тифлисе просился на службу в Тверской драгунский полк.

Первым делом дивана было обсудить вопрос об освобождении рабов-персиян, которые давно ждали русских и теперь в большинстве покинули своих хозяев, собрались в шайки и начали кое-где расправляться со своими бывшими помещиками. Кто не успел или не мог уйти из неволи, те были запрятаны своими хозяевами в разных тайниках и прикованы к стенам на цепь… В цепях их выводили и на работы.

11 июня Кауфман пригласил к себе хана и убедил его поторопиться освобождением рабов, пока русские еще не ушли и потому могут оказать содействие. На другой же день диван составил постановление об уничтожении невольничества, и хан разослал во все концы следующий манифест:

«Я, Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур-Хан, в знак глубокого уважения к русскому императору, повелеваю всем моим подданным предоставить немедленно всем рабам моего ханства полную свободу. Отныне рабство в моем ханстве уничтожается на вечные времена. Пусть это человеколюбивое дело послужит залогом вечной дружбы и уважения всего славного моего народа к великому народу русскому.

Эту волю мою повелеваю исполнить во всей точности под опасением самого строгого наказания. Все бывшие рабы, отныне свободные, должны считаться на одинаковых правах с прочими моими подданными и подлежать одинаковым с ними взысканиям и суду за нарушения спокойствия в стране и за беспорядки, почему я и призываю всех их к порядку.

Бывшим рабам предоставляется право жить, где угодно в моем ханстве, или выехать из него, куда пожелают; для тех, которые пожелают выехать из ханства, будет объявлена особая принятая мера. Женщины-рабыни освобождаются на одинаковых началах с мужчинами; в случае споров замужних женщин с мужьями — дела разбираются казнями по шариату».

Самый слог манифеста обличает его русское происхождение. Тем это и лучше. В ханстве считалось до 30 000 рабов и до 6500 чел., освобожденных ранее ханом и частными лицами. Эти 6500 человек владели землей в количестве 44 десятин на всех или почти по полдесятины на 65 человек, т. е. по 16 квадратных сажен на душу!

Желавшие возвратиться на родину должны были собираться в базарные места (их 37 в ханстве) и записаться у старшины; затем они выбирали себе старших и шли на сборный пункт в сад Катта-Баг, а северные в Куня-Ургенч, откуда их направляли партиями в 500–600 человек в Красноводск, где ждали их русские суда для перевозки в Персию.

Так как сборы шли медленно, то успели уйти до сентября только 6337 человек, а множество персиян не успели отправиться до выступления русских из ханства, и много их потому погибло под ударами туркмен… В следующем 1874 году ушло еще 1750 человек.

Имущество арестованного Мат-Мурада было конфисковано. Деньгами нашлось 48 844 руб. 40 коп. мелким серебром, а частью и нашею так называемою банковою монетою (рубли, трехрублевики в 75 коп., полтинники и четвертаки). Это все сдано было в полевую кассу. Золотых и серебряных вещей с дорогими камнями нашлось на 25 640 руб. Во дворце хана не нашлось ни того ни другого. Тайников во дворце было так много, что, например, однажды нашли в какой-то каморке лед, а через полчаса никак не могли снова отыскать эту каморку! Говорят, будто во время смут 28 мая дворец был разграблен чернью, но еще вероятнее, что богатства были припрятаны женами хана. Грабители не пощадили бы массу дорогого оружия, седел, оправленных в золото и серебро, уздечек, склада материй, ковров и проч. Наиболее ценные конские уборы и оружие были отправлены вместе с ящиком драгоценностей Мат-Мурада в Петербург для представления государю и другим особам императорской фамилии. Трон хивинского хана передан в Грановитую палату Москвы.

Остальное оружие и ковры розданы офицерам, а материи и халаты — войскам.

В числе депутаций явились 10 июня и представители каракалпаков, кочующих на правом берегу Аму-Дарьи при устьях ее. Они просили принять их в подданство. Им приказано хорошенько обдумать это дело, но через два дня они снова явились и повторили свою просьбу. Это было принято во внимание при заключении мирного договора, и их кочевки присоединены к уступленным нам землям правого берега.

Явился в конце июня и Ата-Мурат, бывший проводником у Маркозова; от него и узнали подробности о неудаче, постигшей красноводский отряд. По ходатайству Кауфмана хан разрешил своему заклятому врагу поселиться снова в пределах ханства, с условием сидеть смирно.

Между тем топографы производили съемки, астрономические определения разных пунктов; собирались разными лицами данные по статистике, зоологии, ботанике, этнографии и истории края. Для прикрытия этих исследователей и в особенности рекогносцировки полк. Глуховского, а также для сближения оренбургского отряда с его запасами, прибывшими в Кунград, и для понижения цен под Хивою, отряд этот передвинут к Куня-Ургенчу, откуда Глуховский с кавалерией должен был идти к Сарыкамышу с топографами. Масса исследователей, однако же, не сделала самого главного: никто не побывал на Порсу, где избивали в 1717 году отряд Бековича Черкасского… В 4 месяца можно бы, кажется, было успеть это сделать. Только в январе 1874 г. начальник Аму-Дарьинского отдела полк. Иванов воспользовался случаем, затеял экспедицию, пришел на Порсу, отслужил панихиду и дал три залпа.

23 июня отправились на пароходе «Самарканд» в Казалинск: великий князь Николай Константинович, генерал-лейтенант Веревкин и посланный курьером к государю с подробным донесением подполков. Фан-дер-Флит. Бухарский посол Иссамедин-Мирахур, сопровождавший наш отряд весь поход, отправился домой 20-го числа с письмом от Кауфмана, благодарившего эмира за сочувствие и содействие, и с богатыми подарками. 8 июля прибыл новый посол эмира с поздравлением по поводу занятия Хивы и с подарками.

Читатель помнит данное свыше приказание, что «по наказании Хивы владения ее должны быть немедленно очищены нашими войсками». Хан был наказан отобранием от него всего найденного в его дворце ценного имущества, Мат-Мурад также лишился всего награбленного им состояния и сослан в Калугу вместе с Рахмет-Уллой. Можно ли это считать наказанием Хивы, разумея не город собственно, а все ханство? Жители, занимавшиеся земледелием и торговлей, относились к нам более или менее спокойно, а кочевники, в особенности туркмены, занимающиеся преимущественно скотоводством и грабежами, составляли всегда ядро каждой партизанской партии, тревожившей наши отряды. Ни разу нам не удавалось задать им настоящий урок, ни разу не приходилось дать почувствовать всю тяжесть нашей руки. Кауфман, правда, несколько раз объявлял в прокламациях, что воюет не с народом, а с одним ханом и его министрами, но как вразумить кочевника, которого ханы и приютили только на условии выставлять ополчение известной силы в случае войны? Как проучить туркмен за то, что они повиновались своему повелителю? К тому же к июлю месяцу подошли и последние войска, томившиеся в бездействии на Хал-Ата и Алты-Кудуке… да и главные силы туркестанского отряда, в сущности, не имели ни одного серьезного дела. Нельзя же считать обстреливание хивинского лагеря у Шейх-арыка, через реку, за что-нибудь серьезное…

Туркмен считают до 35 000 кибиток или до 175 000 человек обоего пола. Грабят они и соседей хивинцев, и друг друга, а хана не слушаются. 3 июня Кауфман объявил явившимся к нему туркменским старшинам, что больше грабежей и неповиновения их хану не потерпит, в противном случае «пощады вам не будет». Затем диван постановил, что все население, не исключая туркмен, должно по раскладке доставить в русский лагерь провиант по назначенной цене. Где взять этот провиант скотоводу, который не сеет, не жнет и в житницы не собирает, а в случае нужды отнимает хлеб у земледельца? Грабить же запрещено… Можно было заранее сказать, что даже и полуоседлые туркмены не исполнят такого требования, так как, конечно, прошлогодний посев был почти весь съеден ими самими, а новый еще не поспел.

Затем 18 июня объявлен был манифест хана об освобождении рабов. Туркмены часть своих земель возделывают преимущественно под джугару и клевер для корма скота и немного под хлеб, но отнюдь не сами, так как даже арыков своих не хотят чистить и поправлять, хотя это составляет натуральную повинность. Землю возделывают для них пленные рабы персияне, за которыми им приходится охотиться Бог знает где, за тысячи верст! Туркмены не отпустили ни одного раба…

За такие два ослушания Кауфман наложил на них денежный штраф, по такой раскладке, «чтобы, не разоряя их окончательно, достаточно ослабить их силу и кичливость, поставить в невозможность скоро оправиться и этим привести их в подчинение и зависимость от хана», так говорится об этом в «материалах» под редакцией Троцкого.

Под выражением «наказать Хиву» Кауфман и его сподвижники разумели: наказать туркменов… В материалах так-таки прямо и говорится, что «иначе не была бы достигнута цель всей экспедиции, и русским войскам нельзя было бы выйти из пределов ханства, что противоречило бы высочайшей воле: наказать Хиву»…

Контрибуция наложена в размере 600 000 рублей. Половину должны были внести хазаватские туркмены. 100 000 они должны были внести в 10 дней, с 7 по 17 июля, а 200 000 в следующие 5 дней. То есть к 22-му числу все должно быть кончено… Вызваны были старшины и им это объявлено. Откладывать мы не могли, потому что в августе надо уже выступать по домам. Старшины, и те не все, собрались только 5 июля и, стало быть, до 7-го едва ли бы успели даже объявить своим о наложенном штрафе. Пятерых отпустили 6 июля, а 12 оставили заложниками. Это также оригинальная мера: именно тех людей, которые должны были сделать раскладку и собирать с подчиненных деньги, засадили под арест! Очевидно, что ничего не было упущено, чтобы только раздразнить туркмен и вызвать у них волнения… Можно думать даже, что и самое освобождение рабов направлено было против туркменов же.

Для понуждения хазаватских иомудов к исправному и быстрому взносу пени послан к ним, так сказать, экзекуционный отряд из 8 рот пехоты, 8 сотен, 10 орудий и 8 ракетных станков под начальством генерала Головачева. Кавалерией командовал полк. Блок. В составе отряда были и все прибывшие после занятия Хивы: Новомлинский, Дрешерн, Есипов и Гринвальд; таким образом, в видах справедливости, и им предоставлялась возможность «понюхать пороху» и приложить руку к «справедливому» делу. Странно, конечно, одно: туркмены еще не отказались внести контрибуцию, а уже к ним послана экзекуция…

Головачеву дано было предписание от 6 июля 1873 г., за которое впоследствии Кауфману приходилось часто краснеть, оправдываться, объяснять, будто роковые слова предписания были только фигуральные выражения для украшения слога и не его вина, что исполнители поняли их буквально… Сначала даже он было и вовсе отказался от этого предписания. Известный писатель Скайлер, описывая в рапортах к американскому посланнику все, что видел и слышал в Туркестанском округе, написал между прочим, что Кауфман отдал 6 июля приказ по войскам такого-то содержания; рапорты были напечатаны в красной книге официальных донесений дипломатических агентов Северо-Американских Штатов… Это произвело необычайное впечатление… русских корили за варварство и жестокость, достойные гуннов и баши-бузуков…

Наши возражения заключались в том, что Скайлер врет, потому что такого приказа не было вовсе. И ведь действительно: приказа не было! Было предписание, но это совсем в другом исходящем журнале!

Как раз когда Россия вопила о зверствах турок в Болгарии, в Англии появилось большое сочинение Скайлера: «Turkistan by Eugene Schuyler». Он указывал и на зверства русских в Средней Азии; факты ему давали: разгром туркмен в 1873 и Коканда в 1875 годах. Русская печать была возмущена приводимыми фактами, а главное, текстом приказа. Заподозрили и этот текст, и правдивость Скайлера, противополагая ему корреспонденции другого американца, Мак-Гахана, который о них не упоминает. Были и такие, что верили Скайлеру вполне.

Редактор «Туркестанских Ведомостей» Маев, сам участвовавший в экзекуционном отряде, написал возражение весьма слабое, которое и начал воскурением фимиама Кауфману, Троцкому, Головачеву и Скобелеву, которые-де не нуждаются в защите, ибо «это личности настолько светлые, насколько благородные и талантливые, что их не могут запятнать брызги грязи, разлетающиеся из-под пера некоторых публицистов», а Маев встал-де на защиту всей русской армии.

Его защита помещена также в «материалах», и совершенно напрасно, так как остальные «материалы» категорически подтверждают то, что Маев отрицает.

Конечно, у него сказано, что приказа не было, что войска ничего не знали и что Кауфман знал, кому давать предписание, знал, что Головачев не злоупотребит им. Не приложив текста этого предписания, Маев, однако, говорит: «Что в предписании генерала Кауфмана не требовалось непременного истребления туркменского населения, не исключая женщин и детей, показывают также и все происшедшие во время экспедиции события». События эти вот какие: 1) после первой же стычки Головачев отпустил на волю 15 пленных; 2) Мак-Гахан видел только одну убитую женщину, но это, конечно, прискорбно, но неудивительно; 3) офицеры и солдаты очень гуманно относились к детям и женщинам, «брошенным» туркменами на дороге; 4) если Головачев поголовно истребил всех туркмен, то кто же нападал на отряд в ночь на 15 июля?

Кроме того, казалось бы, что после жестокой расправы русских с туркменскими женщинами и детьми туркмены должны бы нас ненавидеть, а они, напротив, нас предпочитают хану и в спорах с ним тянут его на суд к начальнику Аму-Дарьинского отдела.

Что касается Коканда, то и там мы хотели только помочь хану и покорить, под нозе его, непослушных подданных, и все россказни о жестокостях Скобелева — пустые сплетни и враки.

Словом, защитил русскую армию!

Приведем теперь выдержку из знаменитого предписания: «Дабы ближе следить за ходом сборов иомудов, прошу ваше превосходительство отправиться 7 сего июля с отрядом в Хазават, где и расположить его на удобном месте. Если ваше превосходительство усмотрите, что иомуды не занимаются сбором денег, а собираются с целью дать войскам отпор, а может быть, откочевать, то я предлагаю вам тотчас же двинуться в кочевья иомудов, расположенные по хазаватскому арыку и его разветвлениям и предать эти кочевья иомудов и семьи их полному и совершенному разорению и истреблению, а имущества их, стада и прочее — конфискации».

Кажется, достаточно ясно? Конфискация относится к имуществу, а истребление — к семьям туркменов.

На беду, копию с этого предписания Кауфман послал в полк Саранчеву, заступившему место Веревкина, этого представителя Оренбургского округа, глава которого Крыжановский, конечно, такому документу был рад, по особым отношениям к Кауфману.

Самому Саранчеву также было дано предписание от 6 июля, в котором говорилось, что по возвращении Глуховского из Сарыкамыша оренбургский отряд должен идти не на Ходжейли, а на Кизил-Такир, и если увидит, что туркмены хотят дать отпор или уйти, «то ваше высокоблагородие немедленно имеет произвести движение по кочевьям иомудов и предадите кочевья и семьи их разорению и истреблению, а стада и имущество конфискованию». Слова несколько другие, есть даже «имеете произвести движение», а смысл все тот же: семьи истребить, имущество конфисковать.

Сомневаться уже нельзя, что Кауфман именно хотел истребления ненавистного народа от мало до велика… На стр. 51 материалов приведены слова Кауфман старшинам: «Наказание будет жестокое и виновниками гибели себя, ваших семейств и всего имущества вы будете сами…»

Если бы и после этого кто-нибудь стал бы еще сомневаться, то мы приведем еще одно предписание Кауфмана Головачеву от 10 июля, приложенное, как и первые два, к «материалам».

В этом предписании Кауфман уведомляет, что он отпустил старшин, задержанных в лагере, и «объявил им, что если жители не будут уходить с мест своего жительства, а займутся сбором контрибуции, ваше превосходительство приостановитесь их разорять, а будете наблюдать за тем, что делается в их среде, и при малейшем покушении их уходить, приведете в исполнение приказание мое об окончательном уничтожении непокорного племени».

«Материалы», хотя и напечатаны в 1883 г., после смерти Кауфмана, но составлялись задолго до этого и, конечно, под главной редакцией его самого, и вот в тексте рассказа выражения предписаний Головачеву и Саранчеву сглажены очень ловко: выпущены только слова «полному… истреблению… и семьи их». В приложениях же эти слова не выкинуты… Это уже заслуга Троцкого. Напомним теперь, что пять старшин выехали из Хивы 6 июля, значит, к вечеру их аулы, кишлаки или кочевки будут знать о штрафе, который завтра же, 7-го числа, надо начать вносить; кишлаки задержанных старшин и не явившихся узнают тоже вечером — это у них делается быстро. Надо же ведь дать время им сообразиться и посоветоваться. Кауфман именно этого-то и не желает и 7-го же числа посылает Головачева прямо для нападения на туркменов, зная заранее, что денег собрать они не успеют, а может быть, и не захотят. Что такое означает фраза: «Если вы усмотрите?» Значит ли это: если вы удостоверитесь или убедитесь? Конечно, нет… Тут значение простое: если вам покажется… Другими словами: если вы найдете подходящий случай, то и пользуйтесь им, чтобы войска имели возможность вывести в расход, на законном основании, растерянные дорогою артиллерийские запасы и получили бы право на награды не за перенесенные лишения трудного похода, а за боевые отличия…

Показная сторона военных действий совсем не то, что закулисная. Служившие в штабах адъютантами во время войны хорошо это знают. Не все, показываемое войсками к скидке, как израсходованное или испорченное, можно принять на счет казны, если поле сражения осталось за нами, — таков закон. Следов этих соображений, при назначении частей в бой, конечно, не найдешь, но все начальники частей и без слов это понимают…

Теперь представим себе, что туркмены соседних кишлаков собираются посоветоваться, что им делать. Откуда, по каким признакам Головачев может узнать, что они не собираются откочевать? Собрались вкупе — значит, разгоняй вооруженною рукою, бей, истребляй…

Итак, 7-го числа экзекуционный отряд выступил в 4 часа утра. 8-го числа лазутчики сообщили Головачеву, что туркмены собирались на Бузгумене советоваться и пришли к таким выводам: откочевать им некуда, драться с русскими страшно, а собрать в 15 дней 300 000 рублей невозможно, потому что денег ни у кого нет, а продать имущество в 15 дней тоже невозможно… Кто побогаче, те решились уйти подальше от русского отряда, к Исмамут-ата, но отнюдь не в голую, выжженную степь, где им грозила бы голодная смерть, а кто не имел перевозочных средств, те решились остаться, но платить им не из чего.

Вины тут со стороны туркмен пока никакой не видно. Но раз что они собираются на Исмамут-ата, неизвестно с какою целью, Головачев счел себя вправе начать свою экзекуцию… Утром 9-го числа он выступил с ночлега под Хазаватом и к 8 часам утра пришел в Бузгумен, где бежавшие от туркмен рабы-персияне подтвердили, что иомуды уходят к Исмамут-ата. Тотчас Головачев пустил Блока с пятью сотнями вдогонку, отделив команды для выжигания попутных поселений. Первым загорелось покинутое жителями громадное селение Бузгумен, занимающее несколько верст в длину и ширину. Скайлер уверяет, будто Головачев сказал Блоку: «Действуйте в черкесском духе».

В своей книге Скайлер говорит, будто Головачев перед началом действий собрал всех казачьих офицеров, объявил им о полученном от Кауфмана приказании не щадить ни пола, ни возраста, а кавказским офицерам пояснил это так: «Надеюсь, что вы исполните приказание на черкесский манер, без рассуждений, не разбирая ни пола, ни возраста… Убивайте всех». Старый кавказский полковник сказал на это: «Конечно, исполним в точности ваше приказание». Кавказским дивизионом, т. е. двумя сотнями, командовал тогда полковник Квинитадзе; значит, дело идет о том. Маев называет это неудачною выдумкой наших недоброжелателей. Но сами действия Блока именно доказывают, что ему приказано было совершить нечто ужасное… Нельзя же допустить, чтобы он проделал все гнусности «на черкесский манер» по собственному побуждению! Сотнями у него командовали, например, князь Евгений Максимилианович Лейхтенбергский, барон Криднер, фон Грюнвальд. Разве это черкесы? Они, в сущности, даже и не казаки, а двое последних просто прицепились к казачеству, благодаря протекции, ради быстрейшего производства…

На дворах покинутых домов сложены были скирды необмолоченного еще хлеба, их и поджигали первыми. Загорелись селения Янги-яб и Бедеркет, растянувшиеся вдоль арыков того же имени… Вскоре из авангардной сотни барона Криднера дано знать, что влево от дороги видна масса арб и скота, направляющаяся к пескам. Блок тотчас полетел с остальными сотнями к авангарду. Туркмены шли к озеру, соединенному протоком с озером Зайкеш, на котором отряд ночевал еще 7-го числа. Озера эти — в сущности разливы Хазаватского канала — имеют быстрое течение, и хотя последнее, о котором идет речь, не очень широко, всего в несколько десятков сажень, но местами очень глубоко. Туркмены хотели обойти озеро по берегу и затем выйти к сел. Алманчи, за которым уже битая дорога к Исмамут-ата, но, заметив догоняющую их кавалерию, бросили скот, выпрягли лошадей из арб и ускакали. На арбах с пожитками остались, конечно, женщины, дети и дряхлые старцы, под покровительством нескольких бедняков, которым не хватило лошадей… Бросая все имущество и свои семьи на произвол судьбы, туркмены, конечно, не могли и думать, что русские, объявившие уже аман в прокламациях, посягнут на беззащитных женщин и детей. Не знали они, что за ними скачут слепые исполнители грозной воли — «черкесы» Блок, Криднер, фон Грюнвальд и прочие.

Приведем теперь слова «Материалов»: «Проносясь мимо этого каравана и не щадя никого, казаки особенно поражали вооруженных людей, следовавших пешком около арб». Некоторые из провожатых, моля о пощаде, внезапно выхватывали скрытые под халатами кинжалы и шашки, но и таким способом успели убить только одного казака…

Доскакав до озера, где уже столпились туркменские семьи, ехавшие на передних арбах… но лучше приведем опять слова материалов: «Здесь казакам представилась страшная картина: глубокий и быстрый проток был буквально запружен туркменами: молодыми, стариками, женщинами, детьми; все бросилось в озеро от преследовавших их казаков, тщетно усиливаясь достигнуть противоположного берега. Туркменов погибло здесь до 2 тысяч человек разного пола и возраста; часть утонула в самом озере, часть в окружающих его болотах…» Хотя картина и была страшная, но бесстрашный Блок подбавил еще страху, приказав пустить несколько ракет… Материалы уверяют, что ракеты были пущены на тот берег, откуда будто бы ускакавшие иомуды и ранее переплывшие через озеро открыли по казакам огонь. Но мы знаем уже, что материалы напечатаны через 8 лет, после обличений Скайлера, видели уже, как материалы стараются сгладить ненужную жестокость Кауфмана, выпуская слова: «полному… истреблению… и семей их…» Значит, особенного доверия в этом случае мы питать к материалам не можем. Но пусть так: ракеты назначены не для сугубого истребления тонущих, — но кто же поручится, что они летели по назначению? Ракета наводит страх и ужас своим огненным хвостом и ревом; набивка ее, от возки в походе, на людях ракетной команды, получает трещины… Ракеты поэтому часто рвутся перед самым носом спускающего, рвут свои же станки и ранят своих же; так что, если они рвутся, хотя и не долетев до цели, но лишь бы впереди станка и не задевая своих же, то это уже слава Богу!

Затем еще: ведь за озером было болото и там утонули, по словам материалов, те, кто успел переплыть озеро… Кто же оттуда стрелял по казакам?

Выпустив 9 ракет и полюбовавшись на коротком привале у озера «страшною картиной», Блок повернул назад собирать брошенный скот. Во время привала офицеры и казаки обходили раненых туркмен, подавали им воду, благо ее тут вдоволь, перевязывали раны, ими же нанесенные… и затем оставили их выздоравливать на солнышке… На возвратном пути, хотя и встречали еще уцелевших баб и детей, сидевших возле арб, но уже их не трогали… Такое милосердие едва ли отвечало приказанию истреблять семьи, и Кауфман вряд ли похвалил бы за это!

В предписании от 10 июля, о котором мы уже говорили, Кауфман похвалил за это дело Головачева. Вот начало этого предписания: «Находя действия вашего превосходительства благоразумными и энергичными, я полагаю, однако, что хлеб, сложенный в скирдах, и запасы вообще можно бы не предавать пламени, а сохранять, так как запасы можно, по окончании наказания иомудов, обратить, хотя частью, в деньги, которые нам было бы все-таки желательно выручить…» Пересолил, значит, Головачев и не все сделал благоразумно. Однако пока дошло до него это предписание, он успел сжечь еще 13 селений: Ишмая-Таван, Ефрем, Алманчу, Бадаран, Карпешлы, Ак-теке, Пулла-салтан, Чанглы-яб, Б. Кара-кулак, М. Кара-кулак, Дирекли и Биш-кир. Всех с прежними 16. Скота захвачено: овец 1925, рогатого 914, телят 355, верблюдов 18, лошадей 3, ослов 12. Сведав о таком погроме, туркмены уже не останавливались в Исмамут-ата, а прошли к Измыхширу, куда за ними 11-го числа пришел и Головачев, но туркмены ушли уже в Ильялы. 13-го туда пошел и Головачев; на ночлег стал, не доходя 3-х верст до Ильялы, возле сел. Чан-дыр. Здесь он получил от туркмен письмо, в котором они весьма основательно говорили: «Мы намерены были уплатить деньги, продав наши пашни и скотину. Если бы вы оценили вытоптанный вами наш хлеб и захваченную скотину и дали месяц сроку, то остальные деньги мы представили бы; если нет, то у нас не достанет силы оказать вам эти услуги».

Головачев отослал это письмо к Кауфману, как адресованное на его имя, а сам ответил требованием представить ему через 3 дня 100 тысяч рублей, а если завтра, т. е. 14-го числа, к нему не явятся старшины с докладом о начавшемся сборе денег, то он поступит с народом, как с ослушниками воли Кауфмана.

В этот же день, около 3-х часов пополудни, туркмены напали на отряд. Высланные для встречи 4 роты с двумя картечницами отбили нападение с фронта, а что касается обходных масс туркмен, то их приняли на себя боковые фасы лагеря каре. За отступавшим неприятелем послана была кавалерия, преследовавшая его до Ильялы, т. е. около 3 ¹/₂ верст. К 7 часам вечера отряд вернулся в лагерь. В этом деле был убит храбрый прапорщик Каменецкий, объезжавший казачьи пикеты в качестве дежурного по кавалерии и бросившийся с уходившим от туркменов пикетом в атаку. С ним убиты были 4 казака, а пятый тяжело ранен. Тело Каменецкого было совершенно искрошено. Это тот самый, что захватил первый хивинский каюк на Аму-Дарье.

Ночь прошла спокойно. На другой день, 14-го числа, согласно требованию Головачева, явились старшины и по-прежнему настаивали на месячном сроке и зачтении в контрибуцию всего уничтоженного и захваченного скота, так как иначе они не в состоянии уплатить пеню. Видя в переговорах только лишнюю проволочку, Головачев решил продолжать наступление…

Оренбургский отряд Саранчова вышел в этот день из Куня-Ургенча и ночевал у канала Шамрат. Утром 15-го он слышал пушечные выстрелы со стороны Головачева, но, вопреки правилу «идти на выстрелы», Саранчов этого не сделал, действуя вообще не как подчиненный Кауфмана, а как союзник… Истреблять туркменов он также не хотел или по крайней мере не торопился… Впоследствии на запрос Кауфмана, почему он не пошел на выстрелы, он отвечал, что с тяжестями не мог, а дробить отряд считал ошибкою величайшею.

Головачов решил выступить в полночь, совершенно налегке, оставив тяжести и верблюдов в лагере, под прикрытием 2 рот с картечницами.

Однако к ночи замечено, по огонькам зажженных фитилей (у туркменов были фитильные самопалы) и ржанию коней, что вокруг лагеря снуют туркмены. Два раза они натыкались на пикеты и поднималась тревога. Поэтому выступление отложено было до рассвета.

Около 3 ч. утра до зари, в полутьме, войска тронулись. Впереди 2 сотни оренбургских казаков с ракетной батареей под начальством Есипова, за ними 2 сотни, оренбургская и семиреченская, князя Евгения Максимилиановича, затем 2 сотни уральцев Криднера и, наконец, 2 сотни кавказские Квинитадзе. За ними должна была идти также, по 2 роты, пехота с 4 конными и 4 пешими орудиями.

Только что вытянулись первые 2 сотни с ракетами, как на них налетели поджидавшие туркмены. Сотни развернулись, ракетная батарея открыла огонь. Но из 30 ракет только 8 пошли как следует, остальные рвались или перед самыми станками или даже и на станках… 5 станков было разорвано, остались действовать только 3. Такая неудача, конечно, действовала на команду удручающе, но в числе ее был разжалованный из гвардейских артиллеристов Квитницкий, который и продолжал пускать ракеты, ободряя товарищей. К передовым сотням живо пристроились остальные.

Полторацкий говорит, будто оренбуржцы были опрокинуты, но материалы об этом умалчивают. Артиллерия, еще не успевшая выступить, двинута была вправо, откуда, судя по визгу и крикам туркменов, грозил главный натиск; туда же двинуты и 2 роты 3-го стрелкового батальона.

Головачов повел пехоту к злосчастной ракетной батарее, которая благоразумно уступила место стрелкам. Туркмены дрались с дерзостью мести и отчаяния: подскакивая к самому фронту по двое на одном коне, они соскакивали и, надвинув папахи на глаза, кидались на русских с саблями и топорами. Две стрелк. роты 1-го стрелк. батальона под командою капитанов Батмана и Рейнау действовали как на ученье. Материалы о них не упоминают, а Полторацкий посвящает им две страницы.

Роты давали залпы с выдержкой, почти в упор. Раздастся ли после команды «клац» чей-нибудь нетерпеливый выстрел раньше команды «пли», тотчас раздается «отставь» и следует вопрос: «Кто стрелял без команды? Кто это осмелился выстрелить?» Затем опять: «клац» и «пли». Рядом, в другой роте, после «клац» слышно: «Не суетись… цель хорошенько… пли». А туркмены уже доскакали до фронта и валятся сотнями от верных залпов. Были, однако же, и такие, что прорывались сквозь фронт и тут погибали под штыками: таких трупов после боя найдено до 80, позади фронта рот.

Оба эти офицера, шведы родом, воспитывались в финляндском кадетском корпусе, жили, можно сказать, с солдатами, ели из общего котла и в обществе почти не бывали. Зато знали своих людей как свои пять пальцев, а люди знали их, любили и боялись провиниться.

По мере прихода пехоты казачьи сотни отходили назад, уступая место стрелкам. Во время такого передвижения толпа туркмен прорвалась вслед за казаками Есипова, который был убит при первом же натиске. В рукопашной схватке, позади боевых линий, ранены были саблями: Головачов в руку, начальник штаба подполк. Фриде и капитан Маев — в головы, а состоявший при его высоч. князе Евгении Максимилиановиче полковник фон Мейер — в голову и руку, когда указывал князю на подскакавших туркмен. Так сказано об этом в «Материалах», но сам Мейер утверждал, что он ранен, закрывая собою князя.

Артиллерия, выставленная на углу лагеря и составившая также угол, действовала во все стороны картечью. Тут было 4 орудия пеших и 4 конных; они сделали заезд плечами повзводно, от каждого дивизиона крайний взвод, так что получилось построение покоем (в виде буквы П); прикрывал ее 8-й линейный батальон и не раз отбивался штыками и залпами.

Вагенбург также отстреливался залпами и картечницами. Словом, весь отряд палил во все стороны, не видя впереди ничего, а слыша только гиканье и конский топот. Когда рассвело, туркмены уже стали отходить, провожаемые картечными гранатами. Все дело продолжалось несколько минут. Туркмены, рассчитывая на свое многолюдство, обыкновенно хвалятся, что они «растопчут врага», что, очевидно, равносильно и нашему: «шапками закидаем», хотя наше звучит добродушнее. Здесь они и попробовали растоптать наш отряд, налетели, как ураган, но, видя неустойку, улетели обратно.

Отряд наш, за исключением 2 рот и 4 орудий, оставленных в вагенбурге, пополнил патроны и снаряды и двинулся далее через Ильялы к Кизил-Такиру за отходившими туркменами. 8 верст все было тихо, но как только вышли за черту садов г. Ильялы, туркмены снова стали наседать со всех сторон, встречая отовсюду надлежащий отпор. Так пройдено, в непрерывной перестрелке, еще 8 верст до арыка Ана-Мурат-бай, где сделан был привал в 11 часов утра.

Потеря наша была следующая: убиты — 1 штаб-офицер и 3 рядовых; ранены: 1 генерал, 2 штаб-офицера, 2 обер-офицера (кроме Маева, еще сотник Иванов) и 32 нижних чина; в том числе больше всего: 11 в сотне Есипова и 6 в ракетной батарее, вероятно, своими же ракетами. Туркмены потеряли одними убитыми до 800 человек. На привале получены от нескольких персиян и грузина, бежавших от туркменов, сведения, что последние собрались не впереди отряда, а позади и левее. Поэтому выступление было отложено до завтра и к Саранчову послано с лазутчиком приглашение пожаловать к отряду. Саранчов и пришел сюда на другой день, 16-го числа, но значительно позже ухода отсюда туркестанского отряда, который воротился к Ильялы, чтобы оттуда пройти к Кукчуку, куда потянулись туркмены. Дорогою Головачов получил предписание от Кауфмана с извещением, что и он выступил на подмогу из Хивы 15-го числа.

Головачов послал 6 сотен с ракетными станками в вагенбург привезти провианта еще на 3 дня и по возвращении кавалерии выступил от Ильялы к арыку Ходжа-гельды-Хан, где и стал на ночлег. Ночью несколько лошадей сорвались с приколов и произвели фальшивую тревогу, свалив несколько ружей, стоявших в козлах; ружья при падении выстрелили и убили одного урядника и одного джигита.

Какие это были ружья? Самопалами считались только игольчатки Карле, палившие, например, на приеме «к но-ге».

17-го числа на рассвете узнали, что туркмены потянулись частью к Куня-Ургенчу, откуда ушел Саранчов, а частью к Измыхширу. Выступив на Кукчук и заметив впереди большую пыль, Головачов послал туда всю кавалерию под начальством Блока, который скоро и настиг караван в 300 арб. Две уральские сотни были спешены и после короткой перестрелки овладели обозом, причем изрубили до 200 человек. Были ли это опять бабы и дети, в материалах не сказано, но так как на арбах едва ли могли ехать такие сорванцы, как нападавшие на отряд ночью под Чандором, и так как никаких военных трофеев Блок не представил, уверяя, будто «взятое сотнями оружие, холодное и огнестрельное, казаки уничтожили на месте схватки», то вернее предположить, что тут опять поплатились бабы и дети.

В 7-ми верстах далее нагнали второй обоз в 400 арб, на которые пущена только одна оренбургская сотня и легко справилась с «неприятелем», искрошив его как следует. Проскакали еще 6 верст, догнали уже 1000 арб. На такую почтенную силу «неприятеля» пущен был сначала дивизион Евгения Максимилиановича, потом дагестанцы и сунженцы. Караван был взят.

Во время атаки купец Громов убил из винтовки туркмена, занесшего саблю над головой его высочества, и тем спас ему жизнь. Захвачено в этот день 119 верблюдов и 5237 голов скота. Потеря наша состояла из 3-х раненых семиреченцев и 2-х джигитов. «Неприятель» потерял, конечно, великое множество. Арбы были сожжены. Прекратив преследование на границе песков, Блок остался ждать прибытия Головачова с пехотою. Отсюда, после привала до 3 ¹/₂ часов, войска пошли обратно до арыка Кулянияба, где были встречены Саранчовым, и стали на ночлег; 18-го отряд перешел к Нияз-шейху и стал тут ждать Кауфмана. Саранчов же дошел до Ильялы.

Кауфман выступил вечером 15 июля с 10 ротами, конвойной сотней и 8-ю орудиями из Хивы, где остались 6 рот, полсотни казаков и 2 орудия. Кауфман 18-го ночевал у креп. Измыхшир, а 19-го прибыл в г. Ильялы, где уже стояли отряды Саранчова и Головачова. 22-го числа оренбуржцы передвинуты к Кизил-такиру, куда 31-го числа к ним приезжал Кауфман проститься и отпустил их домой. С прибытием Кауфмана к отряду Головачова дальнейшее избиение туркменов прекратилось.

Рассказав все подвиги доморощенных черкесов, т. е. Головачова, Блока и компании, по подлинным документам, мы приходим к заключению, что Скайлер не лгал.

Только 6 лет спустя, в 1879 году, напечатано было, и то на правах рукописи, в ряду приложений, вслед за защитой Маева, записка, составленная Вейнбергом в 1877 году: «Об отношениях туркмен к Хиве и к русской власти в Аму-Дарьинском отделе». Вейнберг был чиновник министерства иностранных дел и заступил место Струве, получившего видное назначение (послом в Японию). Из этой записки мы впервые узнали еще одну подкладку туркменского разгрома. Вот что он пишет по этому поводу: «Генерал-адъютант фон Кауфман, прежде чем оставить Хиву, заключил с ханом трактат, исполнение которого могло быть только тогда надежным, если бы хан был хозяином в своем ханстве. Но хан сознался, что с туркменами он только тогда может справиться, если русские войска помогут ему наказать туркмен, т. е. по понятиям азиатцев, подвергнуть их избиению, хотя бы главнейшего из племен туркменских иомудов». Выходит, что единственно в угоду хану Кауфман и наложил на туркмен контрибуцию и, не ожидая даже первых взносов, велел их истреблять…

По словам Вейнберга, туркмены «с давних времен привыкли, в отношении к Хиве, разыгрывать роль преторианцев или янычар… Они возводили и низвергали ханов и распоряжались, как настоящие хозяева ханства». Далее, по его же словам, «Кауфман убедил настоящего владетеля Хивы, Сеид-Рахим-Хана, уравнять положение туркменов с прочими народностями, населяющими Хивинский оазис, обложить их правильною податью, не требовать более на ханскую службу туркменские конные отряды и не считать их исключительно военным сословием».

Откуда мог знать Вейнберг содержание разговоров Кауфмана с ханом? Только от самого же Кауфмана. Кто поручится, что это не сочинено, в видах оправдания перед историей, задним числом? Ведь отсюда вытекает ряд посылок: «Туркмены — преторианцы и янычары; преторианцы и янычары, в свое время, были поголовно истреблены; следовательно, и туркмен никто жалеть не будет…» Таким образом, беспричинная и ненужная жестокость Кауфмана по отношению к иомудам превращается в акт государственной мудрости! Истребление исключительного военного сословия, умиротворение ханства — кстати, пример для всех других хищников и отплата за тысячи неприятностей, сделанных ими России… Соблазн великий!

Понятие о жестокости есть понятие условное. Когда директория поручила генералу Бонапарте усмирить бунтовавшую парижскую чернь и кто-то из членов ее приказал было артиллерии дать залп, для острастки, поверх голов, Бонапарте воскликнул: «Что вы делаете? Пощадите народ… жарьте в самую середину!» Один залп рассеял толпу… бунт был усмирен сразу. А если бы стали нежничать, то Париж имел бы «свои три дня» и потерял бы вдесятеро более людей. Поэтому один добрый залп в начале гораздо человеколюбивее холостых выстрелов, которые неизбежно повлекут за собой десяток добрых залпов. Что касается исполнителей, то ведь дисциплина, да еще в военное время, когда за все полагается только расстрел, не допускает ни отговорок, ни отказа… Что такое солдат и вообще военные? Это левит. Вспомним главу 33 «Исхода», стихи 26–28: «Стал Моисей в воротах лагеря и сказал: «Кто Божий — ко мне». И собрались к нему все потомки Левия. И сказал им: «Так глаголет Господь, Бог израильский: «Препояшься каждый мечем своим, пройди лагерь от ворот до ворот вперед и назад и убивай каждый брата своего, каждый друга своего и каждый ближнего своего». И сделали левиты, как приказал Моисей, и легло в тот день из народа около трех тысяч мужчин».

Так наказал пророк народ свой за золотого тельца. Современные Моисеи, с аксельбантами и без них, точно так же могут рассчитывать на слепое повиновение современных левитов. Посмотрите, как за границей расправляются не только с бунтами, но даже с простыми забастовками рабочих… Моисей, обшитый галунами, подает сигнал, и левиты идут искать брата, друга и ближнего, чтобы закласть их в жертву суровому богу «общественной безопасности»… Если Голованов сказал Блоку: «Действуйте в черкесском духе», а не «как левиты», то, конечно, ради желания быть понятым. Кто же помнит священные рассказы приготовительного класса?

Правда и то, что Моисей не упоминал про жен, сестер и детей, а левиты убивали только мужчин… Пожалуй, фраза Головачова вернее передавала смысл кауфманского предписания… Как бы то ни было, а слепые исполнители воли начальства, несчастные казаки, вероятно, предпочли бы штурмовать самый ад, чем крошить бабье и детвору.

В ташкентских архивах имеется и откровенная похвала этой кровавой расправы с туркменами: в секретном деле 1878–1880 годов № 34 («Об отпуске полк. Гродекова»). Проехав из Ташкента через Афганистан и Персию, он 18 марта 1879 г. представил объемистый доклад в главный штаб о своих наблюдениях и, рисуя безотрадную картину пограничных владений Афганистана и Персии, методически разоряемых набегами туркменов, настаивает на истреблении туркмен-текинцев в Ахале и Мерве. По его мнению, надлежащий результат получится «только при условии действовать против текинцев так, как действовали против иомудов туркестанские войска в 1873 году, т. е. беспощадно истребить все попадающееся на пути и наложить на оставшихся от погрома тяжелую контрибуцию лошадьми и отчасти деньгами. Это будет одно из самых человеколюбивых дел нашего императора… Туркмены — это черное пятно на земном шаре, это стыд человечеству, которое их терпит. Если торговцы неграми поставлены вне законов всех наций, то и туркмены должны быть поставлены в такое же положение. Что бы там ни писали Скайлер и К° о жестокостях русских в иомудскую экспедицию 1873 года, во всяком случае приказ генерала Кауфмана об истреблении иомудов есть, по моему мнению, самый человеколюбивый акт, который когда-либо был издан, ибо он клонится к спасению и благополучию миллионов людей».

Читая такую горячую защиту, приходишь к выводу, что Гродеков ставит приказ об истреблении иомудов выше манифеста об освобождении крестьян. Конечно, это его личное мнение, но по крайней мере здесь виден человек, не прибегающий к уверткам, к отрицанию факта к замалчиванию. Такой образ мыслей встретил, как видно, сочувствие в высших военных сферах Петербурга, и 27 марта начальник главного штаба граф Гейден запросил Кауфмана шифрованной телеграммой: «Не встречается ли препятствия командировать полк. Гродекова в распоряжение кавказского начальства, согласно его желанию, для участия в экспедиции против Теке». Кауфман ответил 28 числа, что «препятствия командировать полк. Гродекова, как сказано в телеграмме номер 815, не встречается». Это был большой шаг для Гродекова. Но, как известно, текинцев поголовному истреблению не предавали и лошадей не отнимали.

Итак, кажется, мы доказали достаточно неопровержимо, что приказание истреблять иомудов поголовно было действительно отдано и неуклонно исполнено…

Оставшиеся в живых, конечно, подчинились требованию контрибуции, но собрать ее в назначенном размере не могли.

Видя, что хазаватские иомуды не в силах внести 300 тыс., Кауфман сбавил эту цифру наполовину, вызвал на 21-е число старшин остальных родов, кроме иомудов, и приказал им внести 310 500 руб., половину верблюдами, а половину деньгами или золотыми и серебряными вещами. Золотник золота ценился в 4 руб. 40 коп., фунт серебра — в 25 руб., а верблюд с седлом — в 50 руб.

Первая половина должна быть внесена к 27 июля, а вторая ко 2 августа. Хотя в материалах и проливаются крокодиловы слезы насчет того, что де «как ни тяжела была для всех, начиная от главного начальника до последнего солдата, обязанность реквизиции с туркменов, тем не менее дело это, во что бы ни стало, нужно было довести до конца». А почему нужно? Потому-де, что «малейшая уступка с нашей стороны туркменам имела бы вид… нашего бессилия и немощи»… Это, конечно, парадная сторона, для реляции… А проще сказать: это было нужно, потому что деньги были нужны. Интендантские транспорты сплоховали, два месяца уже Кауфман теребил полевую кассу, покупая всякое продовольствие, а тут надо готовить запасы и на обратный поход. Денег было взято в обрез: 107 175 руб. 95 коп. на снаряжение войск и проч. и 430 882 руб. 19 коп. от интендантства на жалованье, рационы и приварочные офицерам и нижним чинам. Но эти деньги составляли только 3-месячный оклад, а поход тянулся уже пятый месяц и денег в кассе не могло быть…

К сроку туркмены, однако, пени не внесли в учрежденные комиссии. Пришлось срок продолжить. Ко 2 августа все-таки внесена только треть, на 46 200 руб. верблюдами и 45 539 руб. деньгами и вещами; при этом поплатились опять бабы: кольца, браслеты, монисты — все у них отобрали мужья и передали в русские комиссии. Ввиду такого успеха Кауфман, собрав 2 августа всех старшин, объявил им, что разорять их не хочет и откладывает срок на неопределенное время, а в обеспечение уплаты возьмет 26 заложников. Для обеспечения войск, оставляемых на правом берегу Аму-Дарьи, требовалось 48 000 батманов муки. Это было разложено на туркменов за плату по 85 коп. за батман с доставкою в Ханки.

3 августа туркестанцы и кавказцы выступили с Измыхшира обратно в Хиву, куда прибыли 6-го числа. По дороге возвратившимся на свои пепелища иомудам объявлено, что ввиду их потерь с них будет довзыскано только 108 тысяч рублей, а в обеспечение взято 14 старшин заложниками.

Перед выходом отряда с Измыхшира в Хиву подполк. Скобелев вызвался произвести рекогносцировку от Измыхшира к Ортакую. Это ему посоветовал флигель-адъютант Милютин, незадолго перед тем прибывший с Кавказа. Кауфман разрешил. И вот в ночь на 3 августа 6 человек, по-видимому, туркменов, выехали в степь. Настоящих туркмен-проводников было только трое: Назар, Нефес-Мерген и Дурды, служившие еще в Красноводском отряде при Столетове в 1870 г., где их и знал Скобелев, остальные были переодетые: Скобелев, его слуга Мишка Игнатьев и льготный уральский казак Андрей Лысманов. Партия была хорошо вооружена и кроме верховых имела 4 вьючных лошади с сухарями и джугарой.

Пройдя колодцы Чагыл и Кизил-Чакыр (24 и 78 верст), партия запаслась здесь водой, наполнив 6 бурдюков, и прошла, не поя коней, 132 версты до колодца Доудура, где воды не оказалось. Поэтому отсюда пошли не на Ортакую, до которого оставалось 40 верст, а в сторону к Нефес-кули, всего в 19 верстах. Здесь в 2 верстах от колодца кочевал аул иомудов, бежавших от Головачова. От пастухов узнали, что аул этот был на Ортакую, но там на него напали текинцы, убили 6 человек, многих поранили и увезли одну женщину. Иомуды зарыли колодцы Ортакую и перебрались сюда. Поэтому Скобелев не решился идти к Ортакую и пошел назад другой дорогой — на Якежде, разв. Ярти-кумбет и Кизил-чакыр, куда прибыл 7 августа, а в Хиву 11-го числа.

Полторацкий приводит со слов Скобелева рассказ о том, как во время отдыха его на одном колодце сюда подъехала на водопой партия туркменов в 30 человек. Проводники уложили Скобелева на землю, укрыли кошмами, а на расспросы туркмен отвечали, что это их караван-баш, схвативший жестокую лихорадку. В материалах упоминается только про 3 туркменов, подъезжавших к кол. Чагылу узнать, что за люди пришли сюда, но Назар пошел им навстречу, рассказал, будто он караван-баш и догоняет со своими людьми караван, идущий к кол. Сакар-ага. Туркмены поверили и удалились.

Далее Полторацкий говорит, будто на каком-то Имды-кудуке, которого в официальном отчете Скобелева вовсе нет, разговоры наших смельчаков подслушал мальчишка-пастух, бравший при них воду из колодца и расположившийся в нескольких шагах, будто бы спать… Мальчишка будто бы побежал в аул с криками… Наши пустились наутек в карьер, а за ними увязались до сотни иомудов и, конечно, не догнали, иначе Скобелеву не пришлось бы об этом рассказывать.

Все это похоже на его реляции о своих подвигах и, может быть, потому именно не попало в материалы… Положим, он сам и его бывший крепостной «фолетор Мишка» могли быть беспечными, вследствие неопытности, но как могли бы допустить соглядатая-мальчишку туркмены проводники и старый казак, видавший виды? Как не догнать было верхом мальчишку и не охладить его усердия? Подозрительно.

Как бы то ни было, а Скобелев тоже до Ортакую не дошел, но кроки из склеенных листов представил, обозначив и Орта-кую по расспросам. Если он действительно дошел до Нефес-Кули, то, значит, сделал 253 версты, а всего с обратным путем до Хивы 600 верст в 7 дней. Местная кавалерская дума ордена Св. Георгия из наличных кавалеров признала его после бурного заседания «достойным по парагр. 15 статута». Добился-таки. Всем его спутникам дано по 50 руб. и пожалованы знаки отличия военного ордена.

Чтобы соединенным отрядам успеть дойти до своих постоянных штаб-квартир ранее наступления холодов, надобно было торопиться выступлением из Хивинского ханства, да и тиф появился. Первым выступил оренбургский отряд, обменявшись с туркестанским 6-ю сотнями очередными на 3 льготных. 6 августа он был уже в Куня-Ургенче. 9-го выступил и мангышлакский отряд, прибывший в Кунград 18-го.

Не надеясь на прочность обещаний хана, на прочность достигнутых результатов по отношению обеспечения наших владений от вторжения по-прежнему разных барантачей, Кауфман испросил Высочайшее соизволение на присоединение к России хивинских земель правого берега Аму-дарьи, что должно было избавить нас от повторения тяжкого похода в будущем.

Когда соизволение это воспоследовало, то 12 августа Кауфман заключил с ханом мирный договор, заключавший в себе 18 пунктов, по которым:

1) Хан признает себя покорным слугою императора всероссийского, и без разрешения высшей русской власти в Средней Азии не может ни заключать договоров с соседними владетелями, ни объявлять им войны.

2) Границею России будет Аму-Дарья от Кукертли до отделения от нее последнего протока (Талдыка), затем по этому протоку, до впадения его в Аральское море. Далее граница наша будет идти по южному берегу моря до мыса Ургу, оттуда вдоль подошвы южного чинка Устюрта по старому руслу р. Аму.

3) Все хивинские земли правого берега отходят к России.

4) Если часть этих земель будет передана нами Бухаре, то хан должен признать эмира законным владетелем этих земель.

5) Исключительное и свободное плавание по Аму-Дарье предоставляется только русским судам, а хивинские и бухарские допускаются только с разрешения русской власти.

6) Русской власти предоставляется право строить пристани и на левом берегу; охрана их лежит на ответственности ханского правительства.

7) Русским предоставляется также строить на левом берегу и фактории для склада товаров. Земля для них отводится ханским правительством.

8) Русские купцы получают право свободной торговли во всех городах и селениях ханства. За безопасность караванов и складов отвечает ханское правительство.

9) Они не платят никаких пошлин и повинностей.

10) Они пользуются также правом беспошлинного провоза своих товаров во все соседние земли через хивинские владения.

11) Они могут иметь во всех городах ханства своих агентов (караван-башей) для сношений с местными властями.

12) Русские подданные получают право иметь в ханстве недвижимое имущество.

13) Торговые обязательства между русскими и хивинцами должны быть исполняемы свято и ненарушимо.

14) Претензии русских к хивинцам разбирает ханское правительство безотлагательно.

15) Претензии хивинцев к русским разбираются русским начальством.

16) Ханское правительство не принимает выходцев из России без установленного вида, а русских преступников обязывается изловить и выдать ближайшему русскому начальству.

17) Уничтожение рабства и торга людьми остается в полной силе.

18) Ханство уплачивает 2 200 000 рублей пени за военные издержки.

Контрибуция эта рассрочена на 20 лет до 1893 года. Бухарскому эмиру в награду за добропорядочное поведение во время войны и неоднократную помощь припасами отданы земли правого берега от уроч. Кукертли до Мешекли.

Итак, война кончилась! Подведем же итоги.

Трофеи наши заключались в 25 пушках, 2 мортирах, 66 фальконетах, 265 ружьях и ничтожном количестве сабель и проч. Все это было возвращено хану, кроме 8 пушек.

Потери: убитыми 4 офицера и 29 нижних чинов, ранеными 19 офицеров и 112 нижних чинов.

Мир был подписан в 12 часов 12 августа, а через 2 часа Кауфман уже выступил с войсками к переправе у Ханки. Хан долго провожал войска, высказывал опасения, что вслед за уходом русских опять у него начнутся беспорядки и волнения…

13-го числа началась переправа через рукава Аму-Дарьи. Переправа затянулась на 10 дней.

14-го числа сюда прибыл курьером Фан-дер-Флит, пожалованный во флигель-адъютанты. Он привез Кауфману Георгиевскую звезду 2-й степени, объявил, что офицерам пожалован годовой оклад, нижним чинам по 6 руб. каждому и царское спасибо. Войска были выстроены, и новый флигель-адъютант в сопровождении Кауфмана и его свиты объезжал войска и передавал им царское спасибо за службу и труды.

Переправясь сам 15-го числа, Кауфман произвел две рекогносцировки: одну по берегу, другую к г. Шурахану и, наконец, выбрал место под будущее укрепление, названное, по предложению Евгения Максимилиановича, Петро-Александровском в память императоров Петра и Александра. 20-го числа произведена разбивка, а с 21 августа начата и постройка укрепления. Тут по обе стороны избранного пункта идут два больших арыка, от переправы всего 9 верст, от г. Шурахана 4.

Больных, артиллерийские и прочие запасы, ненужные для строящегося укрепления и для обратного похода, а также уволенных в запас отправили 21-го числа, на 31 каюке, вниз по Аму-Дарье к стоянке Аральской флотилии, которая и доставила их в Казалинск 2 сентября.

В этот же день, 2 сентября, вступила в Петро-Александровск стрелковая рота 8-го линейного батальона, посылавшаяся к флотилии, а 12 сентября — и 2 роты того же батальона, стоявшие гарнизоном на Иркибае в укр. Благовещенском, привезя с собой и взвод ¹/₄ -пудовых единорогов для строящегося укрепления. Сюда же переданы и 4 лучших хивинских пушки. Начальником вновь учрежденного Аму-Дарьинского отдела назначен был полк. Иванов. В двух участках этого отдела, чимбайском и шураханском, считалось около 109 585 душ. В Петро-Александровск свезены были все запасы, брошенные на Иркибае и Хал-Ата, а с Урги — не взятая мангышлакским отрядом часть продовольственных припасов, заготовленных для него оренбургским округом.

Пока шла переправа, да строилось укрепление, несколько партий топографов производили маршрутные съемки, причем Каульбарс, изучавший дельту, нашел проход из Аральского моря в Аму-Дарью, начиная от залива Тущебас чрез Янги-су, проток Кук, Даукаринские озера, и проток Куванш-джерму. Он проехал по этому пути в августе, измеряя глубину, которая всюду оказалась доступною для наших пароходов. Каменные пороги в Янги-су, помешавшие в 1858 году пароходу «Обручев» пройти в Даукаринские озера, оказались размытыми уже 5 лет назад. Сведения, доставленные Каульбарсом, оказались верными: в 1874 году пароход «Перовский», командир капитан-лейтенант Брюхов, прошел по пути, указанному Каульбарсом из моря в Аму-Дарью.

1 сентября отдан приказ об обратном походе: пехота, артиллерия и 1 сотня должны были идти по старой дороге на Уч-учак, Хал-ата, Темир-кабук и Джизак. Кавалерия же из 5 сотен и уцелевшего взвода ракет — на Иркибай и Казалинск. Пехота брала провианта только до Хал-ата, а кавалерия до Иркибая, а там их уже ждали новые запасы. Верблюдов уже не нанимали и не брали по наряду, а по примеру оренбуржцев получили 1500 штук от подрядчика Громова по 22 руб. до Джизака. Кавалерия получила, впрочем, 619 штук из контрибуционных туркменских. Верблюды несли по 14 пудов и дошли прекрасно.

5 сентября выступила кавалерия и 1-й эшелон пехоты из 5 рот, 6 орудий и полусотни казаков. 6-го числа двинулся и 2-й эшелон из 6 рот, 4 орудий и полусотни.

В гарнизоне Петро-Александровска остались: 8-й линейный (5 рот) и 4-й стрелковый (4 роты) батальоны, 4 сотни оренбургского казачьего войска, всего людей 2365 чел. при 4 пеших и 4 горных орудиях.

На вооружении форта стояли 2 нарезных орудия, 2 единорога ¹/₄ -пудовых и 4 хивинских пушки. Впоследствии каракалпаки привезли сюда из крепости Ак-кала, стрелявшей по флотилии, еще 2 пушки. Итого 10 орудий.

Со вторым эшелоном отправился и Кауфман, решивший лично довести войска до Ташкента. На ночлеге у Ичке-яра один из арестованных, в качестве заложника, туркменских старшин, отправившись будто бы набрать воды, кинулся в реку и поплыл, ныряя по временам от выстрелов, но наконец в него попали и тело его поплыло вниз по реке… От Сардаба-куля отряд уже разделился на 4 эшелона, чтобы легче одолеть безводные переходы. Первый выступил 11-го числа. Сильные верблюды, достаточное количество водоподъемных сосудов, как прямой результат тяжкого опыта, сделали то, что воды было не только достаточно, но аму-дарьинская дошла даже до Хал-ата, где ею и наслаждались, распивая чай! Да и дни были серенькие, прохладные; жажды прежней не было.

В Хал-ата дана дневка, чтобы разобрать оставленные здесь в передний путь вещи и принять провиант до Карак-ата. Здесь Кауфмана встретило бухарское посольство, поздравить с прибытием, и преподнесло обширную палатку с постелью и разными походными принадлежностями. Несколько малых палаток получили и чины штаба. Кроме того, Кауфман получил 10 лошадей, несколько кусков разных материй и 1200 халатов, которые он подарил солдатам для покрывания на ночь, запретив надевать их днем.

Гарнизон укрепления Св. Георгия присоединен к 3-му эшелону, и 17 сентября укрепление было упразднено. Все, что еще осталось в складах — провиант, фураж, спирт, турсуки, — все сдано под расписку купцу Громову для перевозки в Петро-Александровск.

От Джангельды до Джизака Кауфман со штабом и конвойной сотней, имея багаж и продовольствие на конских вьюках, отделился от войск и, минуя Арстан-бель-Кудук, Аяк и Балта-салдыр, прошел 149 верст, либо по иным колодцам, либо в Джизак, откуда на почтовых отправился в Ташкент и прибыл сюда вечером 28 сентября. Плестись с пехотой ему надоело, как видно, довольно скоро.

В Джизаке его встретили генералы Колпаковский, Абрамов, множество офицеров, депутации от народа и городов. Отсюда началось триумфальное шествие. В Чиназе первая встреча от войск. В 4 верстах от Ташкента в роскошных шатрах приготовлен пир, а когда стемнело, сожжен фейерверк с вензелями Кауфмана и названиями его побед… У въезда в Ташкент воздвигнута триумфальная арка; по пути стояли войска шпалерами, держа ружья на караул и громкими «ура» приветствуя покорителя Хивы.

Войска вступили эшелонами 11,12 и 13 октября, пробыв в походе ровно 7 месяцев. Кауфман выезжал на встречу каждого эшелона. 16-го числа назначено было празднование успешного окончания похода молебном и парадом, а через час после парада — обедом в знаменитом саду Мин-урюк (тысяча абрикосов). Обед давало русское и сартовское городское общество. В ротонде сада был сервирован завтрак для офицеров, воротившихся из похода. Вечером в городском клубе дан был бал. В этот же день отдан был приказ о расформировании отряда.

Посмотрим теперь, как шли домой оренбуржцы и кавказцы.

На Кизил-такир Саранчов простоял с 22 июля по 4 августа, собрав с туркменов 20 687 руб. 50 коп. деньгами, 7 пудов 33 фунта и 20 золотников серебра в слитках и 731 верблюда.

31 июля Кауфман приезжал проститься с оренбуржцами. 6-го числа оренбуржцы перешли в Куня-Ургенч, дождались, пока прошли кавказцы, и 19 августа выступили в обратный путь на Эмбу, захватив по дороге гарнизон, оставленный ими в Кунграде. Жары не было, а против ночных холодов на Устюрте имелись кошмы. К 25 сентября все эшелоны собрались на Эмбенском посту. 26-го отряд был расформирован и разошелся тремя колоннами на Оренбург, Орск и Уральск знакомыми дорогами.

Оренбургская и орская колонны пришли на место 12 октября, уральская — 17 октября.

Болезненность и смертность в отряде не только не превышала, но даже была менее, чем вообще в Оренбургском округе в мирное время. Число больных в околодках относилось к списочному числу людей, как 1: 3; в лазаретах как 1: 17 ¹/₂. Умерло 18 человек, т. е. 5 человек на 1000, а в округе, например, в 1868 и 1869 гг. умирало по 12, а в 1870 и 1871 гг. — по 18 человек. Таким образом, большие расходы, потраченные на улучшение снаряжения и содержания солдат оренбургского отряда, окупились с лихвой.

Мангышлакский отряд, воротясь с туркестанцами в Хиву из туркменской экспедиции 7 августа, нашел здесь уже готовыми заказанные для него Кауфманом ватные халаты и сапоги. Годных верблюдов было 444, недоставало 39, которые заменены арбами. Сухарный запас взят только до мыса Ургу, где ожидал транспорт продовольствия, присланный для кавказцев из Оренбурга. 8 августа Кауфман простился с кавказцами, а 9-го они выступили на Куня-Ургенч и Кунград, где захватили свои два горных орудия. Кауфман отдал им и 2 хивинских пушки, взятые апшеронцами под Хивой. Одно было запряжено четверкою коней, а другое, более тяжелое, четверкою верблюдов, которые не умели брать сразу и рвались в разные стороны. На первом же переходе верблюды стали, так что при пушке осталась ночевать в песках рота из арьергарда и сам Ломакин. Отсюда он послал в г. Исабат купить лошадей, и пушка пришла к отряду только в полдень на другой день. Отряд сопровождал командированный ханом чиновник Роман-бай, оказавшийся весьма заботливым и распорядительным. При отряде шли 828 персиян. Были между ними полуголые бедняки. Их прикомандировали к каждой части войск по 20, 25 человек на довольствие и 30 к пушке хивинской. Они должны были помогать вьючить верблюдов, собирать топливо и т. п. Им назначено было по 20 коп. в сутки, но они покупали себе только лакомства. Поэтому деньги выдавались потом, начиная с Кунграда, в роты, которые и кормили этих дураков.

В Куня-Ургенче присоединился и бывший «халиф на час», Атаджан-Тюря, отпущенный в Мекку. В Тифлисе он просился в нашу службу и принят прапорщиком в конвой его величества.

Чтобы не идти в Джан-кала на мысе Ургу за провиантом, Ломакин послал туда приемщиков и взял не все, а только до кол. Кущата, где его ждали запасы, доставленные Навроцким.

Приемщики доставили провиант на 50 купленных арбах к озеру Ирала-кочкан 21 августа, где уже стоял отряд с полудня, запасшись в Кунграде халатами, кому в Хиве не хватило, баранами и рыбой, поражавшей своей дешевизной (за аршинного икряного осетра платили всего 40 копеек).

22-го отряд выступил далее двумя эшелонами. Предстояло до 72 верст безводного пути, а выступили, по совету лаучей и арбакешей, только в 9 часов утра, чтобы лошади напились до отвалу. Так де ходят караваны.

Из-за этого отряд чуть не погиб… К полудню жара дошла до 40°. Запас воды был мал, по недостатку бурдюков… Можно думать, что Ломакин не считал уже нужным беречь людей, так как они уже все сделали, что могли, и наград больше не получишь. К 8 ч. вечера поднялись на Устюрт. В некоторых ротах налицо оказалось по 15 человек — остальные пристали… Лошадей и верблюдов пало множество… Арбы брошены в достаточном количестве.

В час ночи пошли далее и к 9 ч. утра дошли до одиночного колодца Алибек. Здесь дали по ведру только лошадям, а людям весь остаток запаса из бурдюков. Этого было так мало, что люди дрались за воду, толпились у колодца… Многие лежали уже без чувств.

До Кара-кудука оставалось всего 15 верст. Только к 2 часам дня можно было наконец отправить туда артиллерию с пехотой, а в 4 часа — и остальные войска. На колодце остались одни персияне, которые бросились к нему все разом; ведра их перепутались веревками, и ни капли воды достать было нельзя. К тому же шестеро жаждущих спустились в колодезь по выступам стен и ни за что не хотели вылезать оттуда… Наконец, к ним спустили еще несколько человек, которые привязали их к веревкам и дали знать наверх, чтобы их тащили.

На последних 15 верстах от Али-бека к Кара-кудуку пали все быки, запряженные в арбы, пало много обозных лошадей и порционного скота. Людей пристало опять множество.

Непростительные и даже непонятные ошибки Ломакина заключались в следующем: 1) выбирая путь, по которому шла и страдала колонна Пожарова, он нисколько не позаботился достать побольше бурдюков; 2) зная уже по опыту, что на безводных переходах или при движении по одиночным или глубоким колодцам нельзя идти многолюдным караваном, он двинул отряд двумя сильными эшелонами с массой верблюдов, быков и лошадей; 3) зная по опыту, что во время жары следует отдыхать на привалах, а двигаться только вечером и ранним утром, он именно выступил 22-го числа, когда началась уже жара, в 9 часов утра, и шел в самый разгар солнцепека.

К чему послужил этому господину опыт похода в передний путь?

Вода Кара-кудука изобилует глауберовою солью. Это хорошее проносное средство. Люди, пострадавшие от жажды из-за глупости Ломакина, неистово напали на эту микстуру. Тотчас появились сильные поносы, перешедшие потом в кровавые… Этому способствовали и холодные ночи. Поэтому Ломакин приказал с 5 часов вечера до 8 утра, если люди не в движении, надевать шинели или халаты.

На дневках у этого колодца получено с нарочным письмо от Кауфмана, извещавшего о заключении мира и поручившего поздравить отряд, что с подъемом на Устюрт он идет уже по русской земле; затем следовало «спасибо» и не поминайте лихом!

Отсюда отряд выступил тремя эшелонами 24 и 25 августа. Проводник 1-го эшелона заблудился, и колонна эта опоздала по назначению к кол. Суня-темир или Сумбет-темир, где назначена была опять дневка. Дорогою на Алане кавалерия нашла множество мумий: это трупы павших еще в мае животных в передний путь отряда; солнце и сухость воздуха совершенно их высушили. 28-го числа пошли опять тремя колоннами в 3 часа утра. Шел дождь и было холодно; дорога твердая. Отсталых не было, но лошади даже в пустых арбах приставали. Арбы брошены, а тяжести навьючены на верблюдов.

29-го, по пути к колодцу Тюзембай, умер 1 казак и 1 апшеронец от тифа; их и похоронили на привале в общей могиле. 31 августа весь отряд пришел на кол. Кущата, куда только накануне пришел майор Навроцкий с транспортом продовольствия. Кавказское начальство позаботилось также приготовить запасы на 9 дней в Биш-акты и на 12 дней или в Ильтедже, или в Кущата, как раз на полпути от Аральского моря к Биш-акты. Ломакин сам не знал перед выступлением из ханства, по какой дороге он пойдет: по новой, северной на Кущата, или по старой, южной на Ильтедже, и потому послал Навроцкому из лагеря под Ильялы предписание, чтобы у него все было готово к 20 августа в Биш-акгы, для доставки между 30 августа и 4 сентября либо в Ильтедже, либо в Кущата 2-недельного запаса довольствия на 1400 чел. и 400 лошадей, а также полушубки, бурдюки, бочонки, 246 палаток и колесо с воротом для глубоких колодцев. 2 августа он окончательно избрал верхний путь, так как получил известие, что нижний испорчен разливами Сарыкамыша. Поэтому Навроцкому предложено к 30 августа прибыть на кол. Кущата, что тот и исполнил в самый раз. Встреча была самая радостная, родственная; эшелоны подходили с криками «ура». 31-го вечером офицеры собрались к Ломакину и праздновали тезоименитство государя, бывшее накануне. Музыка, песни, здравицы за государя и салют 6 орудий.

2 сентября двинулись далее и 7-го пришли в Биш-акты, потеряв одного казака, умершего от тифа. Отсюда предстояло идти по мертвым безводным станциям Сенек и Каунды, памятным отряду по страданиям переднего пути. Поэтому отряд разделен был на 5 колонн. 1-я, из 2-х сотен казаков, сопровождавших курьера, посланного с донесениями на Кавказ, выступила 8-го, а прибыла в Киндерли 9-го числа в 4 часа вечера; 2-я, из 3-х сотен, вышла 9-го утром, пришла 10-го вечером; 3-я из 3 ¹/₂ рот, вышла 9-го после обеда, а пришла 12-го утром; 4-я, из 3-х рот при 3 орудиях, вышла 9-го в 2 часа после обеда, а пришла 11-го в 3 часа после обеда, потеряв одного самурца, умершего в дороге. Эта колонна шла по новому, разработанному и более короткому пути в обход песков. Дорога эта шла от Сенека не на Он-Каунды, а на Арт-Каунды, по скалистым горам с крутыми спусками и подъемами. Князь Меликов приказал Навроцкому разработать ее, что тот, по обыкновению своему, и исполнил весьма хорошо. Вот почему четвертая колонна обогнала третью на 15 часов; 5-я, из 5-ти рот с 4 орудиями, выступила 10-го числа около полудня, шла также по новой дороге и пришла в Киндерли 12-го числа в 3 часа после обеда. Погода стояла все время пути от Кущата пасмурная, а ночи очень холодные. Тут-то солдаты и поминали Кауфмана добром за халаты.

Персиян также отпустили в персидский табор, ставший недалеко от лагеря. 14 сентября, в день Воздвижения Креста Господня и ровно через 5 месяцев по выступлении 1 эшелона из Киндерли в Хиву, воздвигнут был большой крест на том месте, где служился тогда напутственный молебен. Основанием кресту послужила высокая, в 5 сажен высоты, пирамида, сложенная из камня солдатами и персиянами. В пирамиду вставлена доска с надписью, гласившею, что 14 апреля 1873 г. отряд кавказских войск под начальством полковника Ломакина (следует перечисление частей, вошедших в состав отряда) выступил против Хивы, а возвратился 12 сентября 1873 г. Упомянуто также, что Хива занята 29 мая и что потеря убитыми и умершими составляет 23 человека.

С 22 сентября началась отправка войск по штаб-квартирам. Первыми отправлены на 3-х прибывших шхунах 4 роты шир-ванцев, сотня Ейского казачьего полка и все георгиевские кавалеры, с хором музыки Апшеронского полка и хивинскими пушками. С этим рейсом отправился Атаджан-Тюря и Ломакин. 23-го ночью шхуны входили в Петровскую гавань. На берегу музыка играла марш, на что апшеронский хор отвечал со шхуны вечерней зарей, молитвой «Коль славен» и народным гимном. Вышло очень хорошо и правдиво: не нам слава, а Господу сил и царю православному!

Все стоявшие в гавани суда осветились фальшфейерами, раздались пушечные выстрелы и полетели ракеты; громкое ура встречавшего народа сливалось с ответными кликами прибывших. На следующий день князь Меликов, столько потрудившийся для обеспечения отряду успеха, благодарил прибывших от имени государя за их славную молодецкую службу. Затем отслужено благодарственное молебствие, и войска пошли церемониальным маршем прямо к столам для завтрака. Офицерам князь дал парадный обед. При здравицах за государя, хивинские пушки салютовали своим порохом.

Последний эшелон прибыл в Петровск 7 октября. 12 октября из Киндерли отплыла в Лстару последняя партия персиян, а караулившая их сотня Кизляро-гребенского полка тогда же двинулась сухим путем в форт Александровский в состав гарнизона. Берег опустел.

Все эшелоны встречались и чествовались в Петровске так же, как и первый. Хивинские пушки стоят теперь в штаб-квартире Апшеронскош полка на уроч. Ишкарты и честно салютуют в торжественных случаях.

Самым важным последствием хивинского похода 1873 года следует считать занятие нами всего правого берега Аму-Дарьи вдоль ханства. Отрезанная от наших степей естественною границей, за которою виднеются там и сям грозные штыки, Хива совершенно примирилась со скромною долею вассального владения, которая ей, в сущности, только и под стать, по незначительности и бедности населения. До похода Хива была не более как пристанодержателем, куда все степные разбойники и барантачи свозили добычу, делясь с ее правителями. Сюда же они укрывались от преследования русскими отрядами. Раз гнездо разорено и к нему приставлен грозный караул в виде Петро-Александровского отряда, разбойникам и барантачам приходится заняться чем-нибудь иным. Прошло уже 30 лет после погрома[62], и степи наши совершенно притихли: столько лет не слышно ни разбоев, ни волнений.

Русский отряд у ворот Хивы можно рассматривать как гвардию, приставленную к хану по завещанию Петра I. Пусть вспомнит читатель, что отряд Бековича-Черкасского, по указу Петра Великого, должен был убедить хивинского хана и бухарского эмира принять для охраны русскую гвардию. Бекович не убедил. Убедил Кауфман. Благодаря этой гвардии хивинский хан сделался, в сущности, русским уездным начальником, исполняя беспрекословно и быстро все наши требования; туркмены, державшие в страхе как самого хана, так и все население, совершенно переменились в обращении. Этому, конечно, немало способствовало также покорение их сородичей текинцев в 1881 году и добровольное присоединение Мерва. Теперь туркменам податься некуда и добывать пленных негде, а если бы и нашлось такое злополучное место, то сбыть их некуда.

Постоянная гроза, висящая над головой туркменов в Петро-Александровске, без сомнения, отражается и на безопасности железнодорожного пути от Узун-ада, а потом от Красноводска до Самарканда. Кавказ покорен давно, а между тем железные дороги там беспрестанно подвергаются нападению правильно организованных шаек, вооруженных берданками и магазинками! И это не потому, что там власть русская слаба или что ближайшее начальство народное поголовно трусливые армяне, а потому, что там всякая гора, всякое ущелье, всякий лес дают верное и надежное убежище разбойнику. Ищи его!

Здесь же природа не нагромоздила ничего подобного, скрыться негде. Последнее пристанище — Хива стала мышеловкой и, по ст. 16 мирного договора, обязана разбойника изловить для выдачи русским властям. «Изловить» — очень удачное слово!

Когда проектировалась закаспийская железная дорога, то разные «знатоки» Азии предсказывали, что кочевники будут красть на дрова шпалы и телеграфные столбы, так как дерево представляет в пустыне огромную ценность. Они же предсказывали, что из Средней Азии военные сделают второй Кавказ, с хроническими экспедициями ради наград… Шпал и столбов, однако, не воруют, а с покорением Кокана в 1875 году и Ахал-Теке в 1881 г. героический период занятия Средней Азии, по-видимому, кончился и про боевые экспедиции что-то не слыхать…

В том и вся задача, чтобы очаги беспорядка притушить, а пристанодержателей посадить на цепь…

Предчувствия хана при расставании с нашими войсками, относительно возможности беспорядков в его владениях по уходе русских, оправдались довольно скоро. Едва наш отряд перевалил пески от Уч-учака к Хал-ата, как появились на АмуДарье разбойничьи партии туркмен родов теке и сарык (из-под Мерва). Одна партия стала хозяйничать под Хазараспом, другая напала на Питняк; наконец, разбойники стали переправляться и на нашу сторону, нападая на караваны и кочевья бухарских киргиз. Одна такая партия напала около Сардаба-куля, на караван Громова с казенными тяжестями, поднятыми с Хал-ата и перевозимыми в Петро-Александровск. Это случилось в 100 верстах от последнего. Полковник Иванов тотчас послал туда майора Адеркаса с 3 сотнями и взводом ракет. Выступив 24 сентября, Адеркас настиг разбойников к рассвету 26-го у переправы и отбил часть транспорта, которую еще не успели переправить. Человек 100 туркменов при этом поплатились жизнью, частью от шашек казачьих, частью при спешной переправе вплавь.

Понимая наш аму-дарьинский отряд как свою гвардию, приставленную к нему для поддержания порядка и усмирения непокорных под данных, хан беспрестанно взывал к Иванову о помощи, просил советов, сознаваясь в бессилии водворить у себя порядок.

Туркмены, поразмыслив на свободе, нашли, что контрибуцию следовало взыскать не с них одних, а и с других жителей ханства. Желая поправить эту ошибку и несправедливость русских, они разложили свои убытки на узбеков и киргизов и стали взыскивать с них контрибуцию… Не так громко, как Головачов, без пушек и ракет, но так же неукоснительно. Увещаний хана не слушают, смирить их ему нечем, а за рекой его гвардия, его даровая жандармская команда бездействует…

Дело в том, что Иванов не хотел быть ни телохранителем хана, ни жандармом. Потому ли, что, может быть, он никогда не читал инструкции Петра I, данной Бековичу; потому ли, что считал такую роль для себя унизительной, потому ли, что желал играть роль самостоятельного вершителя судеб ханства, потому ли, что считал себя уже важным делателем истории, за которым ревниво следят англичане, но только он все искал благовидного предлога, которым бы можно было прикрыться в случае возникновения дипломатической переписки. Наше министерство иностранных дел, присылая начальникам пограничных округов «доверительно» литографированные копии с бесчисленных запросов, нот и протестов беспокойных и надоедливых английских дипломатов, старающихся набросать побольше камней на пути нашего исторического шествия, также старается сдерживать наших военачальников и охлаждать их воинственных пыл… Если бы не эта закорючка, не этот стопор, останавливающий весь механизм на полном ходу, мы давно бы стояли на самой границе Индии, несмотря на бумажную войну англичан, и надо полагать, что значительно облегчили бы и работу министра иностранных дел.

Глядя на карту Средней Азии, оценивая расстояния, отделяющие нас от границ Индии, невольно прикидываешь в уме: сколько еще нашим дипломатам придется исписать бумаги и пролить чернил, отписываясь по входящим номерам? А ведь все равно отписываться придется…

Кауфман также не разделял видов Петра Великого и не хотел обратить аму-дарьинский отряд ни в преторианцев, ни в янычар, ни в жандармов хивинского хана. В инструкции, посланной им Иванову в предписании от 12 сентября 1873 г., стало быть, с ночлега у Сардаба-куля, на возвратном пути в Ташкент, было сказано, что «главная цель, которую желательно достигнуть посредством оставления на правом берегу аму-дарьинского отряда, заключается в охране и защите населения этого берега, ныне входящего в состав русских подданных».

Посмотрим второстепенные цели. «Внутренние дела ханства, о которых, само собою разумеется, следует стараться иметь самые ближайшие сведения, должны вызывать наше участие настолько, насколько они будут касаться интересов и спокойствия вновь подчиненной нам страны и ее населения». Это вот действительно выражение довольно туманное, как будто дающее право переходить от пассивной обороны к активной и проникать на тот берег, в пределы ханства, для вмешательства во внутренние дела его… под благовидным предлогом охраны и защиты населения нашего берега.

В этом понимании разбираемой цитаты нас утверждает и следующее место инструкции: «К достижению этой цели, т. е. охраны и защиты, должны быть направлены все усилия и те меры, кои, по обстоятельствам и ближайшим местным условиям вы сочтете нужными предпринять». Значит: действуй по своему усмотрению, как хочешь!

Для ознакомления с населением нового отдела рекомендовалось почаще делать военные прогулки. Это и жителей ознакомит с русскими, да и знать они будут, что в случае чего русские сейчас и придут для защиты их или для наказания.

Первую прогулку Иванов сделал в половине октября 1873 г. в дельту Аму-Дарьи и на уроч. Даукара, сохранив в глубокой тайне как цель, так и направление движения войск. На том берегу тотчас все притихло, ожидая переправы русских и какого-нибудь необычайного, блоковского злодейства… Иванов возвратился 12 ноября, выбрав на берегу реки место для другого укрепления на уроч. Нукус, при начале разветвлений дельты, где, кстати, и лучшая переправа через Аму-Дарью. Укрепление это, в виде редута, возведено было в 1874 г. и в гарнизон поставлены 1 рота, 1 сотня и 2 орудия. Расстояние между ним и Петро-Александровском — 175 верст по колесной дороге. Как только заречные туркмены увидали, что напугавшее их движение русского отряда было пустою прогулкою, они снова принялись за поправление своих дел на счет соседей-узбеков. Снова полетели к Иванову просьбы хана усмирить туркменов…

В инструкции Кауфмана, как она приведена в материалах, ни слова не сказано, что Иванову предоставляется право вторгаться в пределы ханства и переходить реку. Глухо, в виде шарады, что-то такое мелькало там и сям, как мы уже разъясняли, но и то требовалось, чтобы «внутренние дела» или, вернее, беспорядки ханства грозили опасностью нашим новым под данным. Стало быть: пока туркмены режут и грабят не наших подданных, Иванову нельзя вмешиваться во «внутренние дела» ханства.

В «Материалах» прямодушно излагается между прочим следующее: «Надо здесь заметить, что в руках начальника русских войск, оставленных на Аму-Дарье, существует повод к непосредственным отношениям (т. е. мимо хана) к самому беспокойному элементу в Хиве — туркменам. Читатели припомнят, что ко времени очищения русскими войсками хивинской территории, туркмены не кончили с нами счетов по контрибуции… Пользуясь этим прецедентом, полк. Иванов часто обращался к хивинским туркменам, и чрез посредство хана, и непосредственно прямо от себя, чрез своих людей, с советами и увещаниями, чтобы они успокоились и прежде всего позаботились о приведении их счетов с нами к концу. В противном случае, полк. Иванов грозил карою и новым погромом, если они не выполнят своих обязательств к нам, будут продолжать грабить и тревожить население ханства».

Отлично вышел Иванов из затруднения! Теперь главная цель, указанная ему Кауфманом, значительно расширилась: он становится на защиту не только наших, но и хивинских подданных!

Его отряд, по понятиям туркестанских военных, является передовым, а передовой отряд, по тем же понятиям, должен представлять беспрестанные случаи к отличиям, а стало быть, и наградам. Поэтому все неукротимые честолюбцы всегда и стремились в передовые отряды. Случай же к разным стычкам должен был искать сам начальник отряда, оправдываясь потом разными, подчас и сочиненными после стычки, благовидными предлогами… Все зависело от находчивости и остроумия чинов передового отряда, помогавших придумывать благовидные предлоги. Не для того мы взялись за перо, чтобы скрывать что-нибудь, да наконец, такой зуд в передовых отрядах приносил нам до сих пор только пользу: вспомним хоть совершенно взбалмошные действия Абрамова в джизакском передовом отряде, последствием коих была война с Бухарою и завоевание самой дорогой жемчужины Средней Азии, Самаркандского округа. А это повело за собой полное подчинение Бухары и затем облегчило движение на Хиву и ее порабощение.

Надо же быть справедливыми. Говоря о настроении духа оставляемых на Аму-Дарье войск, на стр. 116 «материалов» выражаются так: «Встречи с неприятелем войска жаждали, так как вообще боевые движения ободряют дух и возвышают нравственные силы наших войск». Это действительно верно, и военные это хорошо знают, кто испытал на себе или видел на других. Последний негодяй перестает негодяйствовать, когда смерть глядит в глаза!

Итак, войска жаждали нанести неприятелю травматические повреждения… Но кто же неприятель? Хивинцы не дрались с нами и бросали крепости на волю Божию, даже во время войны, а теперь стараются только сорвать подороже за всякую поставку. Они же молят постоянно о защите их от туркменов.

Дрались с нами только туркмены и киргизы. Очевидно, это и есть «неприятель», достойный получить еще несколько шишек.

В январе 1874 года Иванов прослышал, будто туркмены собираются перейти Аму-Дарью по льду и порасчесать наших подданных. Материалы называют это попыткою «открыто восстать против нас», хотя эта попытка ровно ничем не выразилась… Иванов быстро двинулся с частью отряда к Нукусу, перешел реку по льду и стал жечь ближайшие к Кипчаку кочевья туркменов рода Кульчар (караджель-гелды). Это произвело всеобщую панику, и к Иванову тотчас явились депутации от соседних родов с просьбой о пощаде… Он потребовал взноса недоимки, освобождения задержанных рабов и возвращения соседям-узбекам всего награбленного. В это время река тронулась и волей-неволей надо было удовлетвориться произведенным впечатлением, без всяких практических, осязательных результатов, и спешить домой. Переправясь на лодках обратно, Иванов воротился 29 января в Петро-Александровск без потерь. Это одно уже доказывает, что «открытое восстание» еще не успело созреть хорошенько в умах туркменов, и что Иванов отличился тут, собственно, даром угадывания чужих мыслей.

Три или четыре месяца туркмены после этого просидели спокойно, собирая, хотя и довольно туго, недоимку контрибуции, но ко времени начала кочевок, т. е. концу апреля, когда могли рассчитывать уйти из-под наших ударов, они снова принялись за грабеж. В последующие месяцы беспорядки иногда вдруг прекращались — это когда в ханство дойдет известие о прибытии к русским подкреплений с Сыр-Дарьи. То были маршевые команды из новобранцев и людей 8-го линейного и 4-го стрелк. батальона, остававшихся в Казалинске и Перовске при вещах. Пришли также новые сотни на смену прежних. Пришел также 3-й стрелк. батальон на смену 4-го. Новый батальон шел до Кармакчей из Ташкента сухим путем, а оттуда на пароходах и баржах. С ним отпущены были и туркменские заложники, не принесшие своим пленом ровнехонько никакой пользы. Правда, две роты 4-го батальона оставлены были временно до весны 1875 г. Их и поместили в Нукус. Все это казалось туркменам подкреплениями и вызывало догадки насчет каких-то грозных замыслов. Поэтому они и притихали на время, а когда узнали, что взамен прибывших сотен и батальона выступило столько же частей на Сыр-Дарью, то снова принялись за старое.

Мы не будем приводить больше «благовидных предлогов» Иванова — за ними, конечно, у него дело не станет. Скажем только, что в январе 1875 г., когда Аму-Дарья замерзла, он снова пошел «на ту сторону». Отряд в 1500 человек из 6 рот, 2 сотен, 6 орудий и 4-х ракетных станков выступил 7 января, переправился 16-го у Ходжейли, а вернулся 1 февраля, переправясь у Ханки. «Вся экспедиция произведена была без выстрела и отряд нигде не встретил сопротивления», — говорится в «Материалах». Туркмены внесли в эти 15 дней, пока русские обходили их с визитами, 36 000 рублей. О каких-нибудь погромах или поджогах официальные данные не упоминают.

Это второе по счету и спокойное шествие русского отряда, точно по какой-нибудь Тамбовской губернии, не могло не поселить в туркменах убеждения, что русские чувствуют себя здесь как дома и что они действительно составляют опору хана, а если их не трогать, то и они пройдут себе тихо и благородно!

С этих пор туркмены примирились с таким положением и прежних поголовных грабежей уже не производят, а хан превратился не только в «покорного слугу императора всероссийского» согласно 1-й статье мирного договора, но и в покорнейшего слугу начальника Аму-дарьинского отдела.

Таким образом, согласно изложению составителей «Материалов» под главною редакцией Кауфмана, ревниво охранявшего свою репутацию, глубокого политика и мудрого государственного деятеля, выходило, что Иванов дважды переходил реку и вторгался в пределы Хивинского ханства по собственному усмотрению и на свою ответственность. Однако же, ввиду замеченной уже склонности составителей «Материалов» и их руководителей тщательно скрывать от будущего историографа все резкое или опрометчивое в распоряжениях Кауфмана, как это мы видели, например, из пропусков в знаменитом предписании об истреблении жен и детей иомудов, мы приняли за правило: если материалы цитируют только выдержки из какого-либо предписания, не приводя его целиком, — непременно разыскать подлинник, в том предположении, что именно в опущенных строках и заключается самое главное, так сказать, ключ к разгадке событий.

Документ этот найден в секретном деле штаба Туркестанского военного округа 1871 года под № 1 «Об экспедиции к Хиве», где на л. 171–174 подшито предписание от 12 сентября 1873 г. за № 2637.

Приведем самое существенное из выкинутого Кауфманом, оставляя в стороне его советы относительно выполнения данной им программы.

Главная суть заключается в следующем: «В действиях ваших на левом берегу Аму, внутри Хивинского ханства, ваше высокоблагородие ограничитесь наказанием туркмен-иомудов Байрам-Шалы, которые отказались внести наложенную на них мною пеню, и Кара-Чоха, на которых, в бытность мою еще в укр. Петро-Александровском, поступила жалоба со стороны персиян, освобожденных рабов, что кара-чохинцы произвели около Сарыкамыша нападение на их партию, следовавшую от Куня-ургенча, чрез Сарыкамыш к Красноводску». Далее рекомендуется сначала убедиться, что персияне не врут, что они сами не подавали повода к нападению и что виноваты действительно кара-чохинцы, а не другие роды. Набег рекомендовался весенний. Для разгрома же байрам-шалынцев рекомендовалась зима и переход по льду. Идти предлагалось на Хазават и Змушкир (т. е. Измухшир). Здесь опять встречается место, которое необходимо привести целиком: «Проходя от Хазавата до Змушкира и обратно по землям туркмен иомудов, ваше высокоблагородие имеете распорядиться, чтобы войска на пути своем предавали бы все и вся огню и мечу. Наказание должно быть примерное, жестокое, дабы дать почувствовать им всю тяжесть кары за неисполнение наших требований и произвести впечатление на остальные роды туркмен. Знакомство с туркменами показало нам, что они другого языка не понимают».

Итак, на поверку оказывается, что Иванов не самовольно громил туркмен и вторгался в пределы чужого государства, а действовал по точному предписанию Кауфмана. Несчастных иомудов Кауфман, очевидно, хотел истребить дотла, приказывая предать мечу и огню «все и вся»…

Об этом предписании знал, по-видимому, только начальник походного штаба генерал Троцкий, но копию не сообщил ни в штаб округа, ни генералу Колпаковскому, оставшемуся за Кауфмана управлять краем во время обычной поездки последнего за триумфом в Петербург[63]. Ничего не зная о полномочиях, данных Иванову, Колпаковский, естественно, недоумевал по поводу действий этого полковника, что выразилось и в его донесениях военному министру.

По поводу этих донесений Кауфман наконец вынужден был послать Колпаковскому из Петербурга три копии с предписаний его Иванову.

Кауфман писал следующее: «Усматривая из донесений ваших г-ну военному министру, что ваше превосходительство не имеете копии с инструкций, данных мною начальнику Амударьинского отдела в прошлом году, я считаю необходимым для сведения и руководства вашего препроводить к вашему превосходительству две копии с предписаний моих полковн. Иванову от 12 и 20 сентября минувшего года за №№ 2637 и 2748 и копию с предписания, отправленного ему, вместе с сим, от 29 октября за № 1891».

Отношение это с приложениями Колпаковский получил только 3 декабря 1874 г. и передал в штаб, надписав следующую резолюцию: «Руководствоваться приложенными инструкциями, о содержании которых мне до настоящего времени не было известно».

Из предписания Иванову от 20 сентября 1873 г. касательно разграбления текинцами громовского каравана интересно только следующее место: «Разрешаю вам передать чрез Мат-нияза или сообщить от себя письмом хану, чтобы он объявил своим туркменам, что если они будут ему полезны и помогут ему уничтожить враждебные шайки текинцев, то хан будет ходатайствовать предо мною о сложении с туркмен дальнейшей контрибуции, вообще о прощении их и о возвращении их старшин. Сообщите хану, что я в сем случае удовлетворю его ходатайство, так как верная служба ему туркмен будет служить мне удостоверением и успокоением за хорошее поведение туркмен в будущем».

Из третьего предписания фон Кауфмана от 29 октября 1874 г. видно, что уже поднят был вопрос о занятии всего ханства.

«Мне доложены начальником штаба представленные вашим высокоблагородием копии с письма вашего ген. Колпаковскому, перевода письма хана хивинского, вашего ответа к нему и прокламации к туркменским родам Хивинского оазиса. Сведения, заключающиеся в упомянутых документах, неблагоприятны. Положение дел в ханстве — безотрадное; туркмены не успокаиваются. Год испытания, как видно, не привел туркменского дела на Хивинском оазисе к желаемому результату. Хан открыто сознался в своем бессилии и невозможности привести к порядку подвластных ему туркмен. Не отрицая вполне предположения вашего выс-дия, выраженного в письме ген. Колпаковскому, что события в Хивинском ханстве, быть может, приведут нас к заключению о необходимости прекращения автономии Хивинского ханства, я в настоящее время нахожу возможным возбудить этот вопрос и представить его на благоусмотрение и разрешение верховного правительства.

В каком смысле вопрос этот может быть и будет разрешен высшим правительством, я в данную минуту не имею возможности сделать даже и предположения. На случай же разрешения моего представления в положительном смысле, я вас прошу представить мне ваши соображения о том, какие потребуются военные силы и средства, а также каким именно способом предполагали бы вы разрешить вопрос о занятии нами Хивы и всей остальной части Хивинского ханства.

Я полагаю, однако, что во всяком случае, если бы даже и разрешено было верховным правительством занятие нами левого берега Аму-Дарьи, то исполнение сего может быть осуществлено не ранее осени наступающего 1875 года. До тех же пор вам придется строго держаться по отношению к делам на левом берегу системы действий, которая была преподана вам мною в личных указаниях и письменных инструкциях и которую вы с таким успехом практиковали до настоящего времени, т. е.: если отправленные вами к туркменским родам Хивинского оазиса прокламации не будут иметь эффекта, останутся без последствий, и они будут продолжать вести себя в том же духе и направлении, как прошлую зиму, тогда вашему выс-дию придется снова произвести набег на левый берег, в кочевья туркмен, для разгрома и жестокого их наказания. В действиях ваших в данном случае, вы имеете руководиться моими предписаниями по этому поводу и опытом поиска, вполне успешно произведенного вами в январе сего 1874 года.

Быть может, что подобный набег, если его нельзя избежать, даст такие результаты, что не будет надобности торопиться занятием ханства.

Главным поводом к набегу вашему на левый берег может быть, конечно, переход грабительских шаек на нашу сторону, как то изложено в предписании ген. Колпаковского по сему предмету, но я допускаю возможность предупреждения перехода этих шаек на наш берег, если бы вы могли положительно убедиться заранее в решимости туркмен тревожить русских подданных. В таком случае, вам разрешается действовать наступательно, имея этим в виду всем мерами оградить население правого берега от тревоги и грабежей туркменских шаек».

Представление Кауфмана об окончательном занятии Хивы, однако же, встретило сильный отпор в министре иностранных дел, который прежде всего признал, что положение дел в ханстве «не настолько критическо», во-вторых, сослался на высочайшую волю «о непременном сохранении самостоятельности Хивы, хотя бы при помощи нашей военной силы для обуздания туркменов». Сообщая об этом в письме от 10 ноября 1874 г., военный министр генер. — адъют. Милютин пишет Кауфману еще следующее: «Со своей стороны, я разделяю мнение м-ва ин. дел. Я не могу не обратить прежде всего внимания на тот факт, что собственно в пределах нашего Аму-дарьинского отдела беспорядков почти совершенно не происходит. Возникающие же волнения внутри Хивинского ханства не имели до сих пор характера общего восстания против хана или такого междоусобия среди хивинцев, в котором были бы затронуты наши непосредственные интересы. Таким образом, во многих случаях для нас возможно было бы держаться более нейтрального положения относительно Хивы». Далее Милютин приводит соображение, что даже «временные походы наши на левый берег Аму-Дарьи все-таки для нас будут менее обременительны, нежели присоединение Хивы к пределам империи, что как вашему пр-ву известно, противоречило бы видам правительства».

Итак, злополучного хивинского хана отстояли два министра — Горчаков и Милютин, предоставив Иванову только наказывать туркменов…

Мы видели уже, что Иванов не преминул воспользоваться этим разрешением и положительно без всякого основательного повода произвел набег в январе 1875 года «на ту сторону», не встретив ни малейшего сопротивления. Туркмены, очевидно, сознали, что бороться с русскими им не под силу, и присмирели. А после поражения текинцев Скобелевым и в особенности после присоединения Мерва степные разбои вовсе прекратились. О текинцах у нас стали заботиться с 1875 г., когда они, вместо 4-х ханов и одного ишана, избрали одного главного Нурверди. Разграбление текинцами иомудов и нескольких караванов, шедших к Каспию, дало мысль двум начальникам передовых отрядов — Иванову и Ломакину — вмешаться в дела текинцев. Кавказское начальство задумало уже ахал-текинскую экспедицию и принимало меры, чтобы устранить вмешательство туркестанских властей…

Военный министр на представления Кауфманом соображений Иванова о необходимости вмешательства во внутренние дела текинцев заметил, что мелкие грабежи не представляют чего-либо исключительного и что «нам нет никакой надобности принимать на себя роль полицмейстеров среди соседнего нам кочевого населения, что могло бы повести к нескончаемым столкновениям, которые в настоящее время правительство желает избегнуть».

В награду за свои заботы о Хиве Иванов был произведен 4 апреля 1876 г. в генералы, но в мае получил запрещение сноситься с текинцами даже через хивинского хана…

Зато, когда кавказское начальство затеяло «с ученой целью» новую рекогносцировку от Красноводска, чрез Сарыкамыш, для нивелировки старого русла Аму-Дарьи и расследования возможности повернуть Аму-Дарью в Каспийское море, Кауфман, в свою очередь, протестовал против намерения кавказцев устроить свое укрепление на левом берегу реки Аму, возле Куня-ургенча. Понятно, что все влияние на Хивинское ханство перешло бы тогда к Кавказу. В деле № 12 нет копии с письма Кауфмана к Милютину, и потому доводы против кавказского посягательства на Хиву «с ученой целью» остались нам неизвестны покуда, но на листах 143–147 есть копия с другого письма, от 25 сентября 1876 г., в котором между прочим говорится:

«Не могу скрыть от вашего высокопревосходительства, что по моему мнению возбужденное состояние хивинского хана и его недоверие к своей силе есть последствие той меры, которая ему сделалась известною и против которой я имел честь высказаться в письме к вам; я говорю о занятии нами укрепленного пункта на территории ханства вблизи Куня-ургенча».

Еще в конце 1875 г. Ломакин сходил из Красноводска на Атрек, но рекогносцировка обошлась без выстрелов. Никакой ученой экспедиции и в проекте как будто не было. Но как только телеграф принес известие о присоединении Кокандского ханства к России 8 февраля 1876 г., аппетиты «передовых отрядов», красноводского и петро-александровского, тотчас разыгрались. Иванову и Ломакину, конечно, мото показаться, что прежнее запрещение предприимчивости снято. Полетели от обоих соответствующие рапорты и письма по начальству. Ломакин писал 21 февраля за № 417 к начальн. Кавказского горского управления, что необходимо исполнить предначертанное наместником Кавказа движение отряда в Ахал-теке и ссылался на письменное заявление Сафи-хана, что «пока знамя великого Ак-падишаха не будет развеваться в Теке, до тех пор порядка и спокойствия в этих степях не будет и грабежи не прекратятся». Когда экспедиция в Ахал-теке не встретила поддержки в Петербурге, кавказское начальство тотчас затеяло ученую экспедицию к Хиве. Первое известие о ней от Ломакина послано Иванову 1 мая, а 22 июня посланы и подробности с просьбой заготовить в Куня-ургенче для красноводского отряда запасы продовольствия. Все это должно быть заготовлено к концу августа. Толчок был дан, по-видимому, запиской ген. — майора Стебницкого о необходимости исследования узбоя. 23 мая Ломакин получил из Кавказского окружного штаба следующую телеграмму: «Вам послана инструкция действий текущем году. Отряд: шесть рот, сотня, артиллерия. Цель: обводнение пути до Сарыкамыша, выбор места укрепления, нивелировка старого русла. Войска на зиму возвратятся Красноводск. Оказий пока не посылать. По приходе на место довольствие будет приобретать в ханстве».

В инструкции Ломакину предписывалось: «В пространстве между Сарыкамышем и пределами ханства, приступить лично к осмотру местности для выбора пункта под укрепление и факторию». Топографы и техники по бурению попутных колодцев подчинены были полк. Петрусевичу. Иванов, конечно, строго попросил хана распорядиться насчет заготовки в Куня-ургенче продовольствия, а сам задумал выступить с предложением о присоединении Хивы к России.

30 августа 1876 г. он пишет с отметкою «оч. секретно» письмо к Кауфману такого содержания: «Милостивый государь, Константин Петрович. Дела в соседнем ханстве принимают такой оборот, что весьма вероятно ожидать в скором времени или какой-нибудь катастрофы, в которую нам придется вмешаться, или заявлений с различных сторон о принятии ханства в русское подданство. Считая оба подобные исхода одинаково возможными, я нахожу нужным заблаговременно испрашивать по настоящему вопросу указаний и приказаний вашего высокопревосходительства, так как взгляд высшего правительства на этот вопрос мне совершенно неизвестен.

В рапорте от 9-го августа за № 3100 я имел честь вам докладывать, что хан хивинский настоятельно просил повидаться со мною и что я, дабы исполнить его желание, предложил ему выехать в Ханки, куда и обещал подъехать на пароходе во время предстоявшей мне рекогносцировки верхнего течения Аму-Дарьи. Свидание мое с ханом состоялось 18-го числа этого месяца. Первоначально хан завел разговор о движении красноводского отряда к Аму-Дарье, о предположении выстроить крепость с русским гарнизоном в его владениях, о намерении нашем пустить воду по старому руслу и т. д. Говоря об этих вопросах, хан видимо старался дать понять, что ему не нравятся подобные предприятия, что пропуск воды в старое русло гибельно подействует на земли дельты и вообще северной части ханства и т. п. В ответ я старался успокоить хана и заявил ему, что движение красноводского отряда производится по воле государя, с единственною целью устроить и обезопасить торговую дорогу, которою постоянно двигаются караваны, что если в северной части этой дороги и будет выстроена крепость с нашим гарнизоном, то только для того, чтобы спокойствие на дороге было полное; что о пропуске воды из Аму-Дарьи по старому руслу, пока и разговора нет, а что с красноводским отрядом приедут ученые люди, которые осмотрят реку и обсудят возможность пропуска воды по Лayдану, и что если это окажется возможным и не принесет вреда землям ханства и нашего берега, то во всяком случае, прежде чем привести предприятие пропуска воды в исполнение, об этом заявят хану и посоветуются с ним.

Покончив вопрос по движению красноводского отряда и ученой комиссии, хан перевел разговор на свое бессилие, как хана, держать в порядке ханство, заявляя, что туркмены, в особенности иомуды, его не слушают, делают ему дерзости; не смотря на все требования и настояния, не платят ни ему, хану, салгытной подати, ни тех денег, которые остались за ними, по наложенной вашим высокопревосходительством контрибуции; заявил, что у него нет средств, чтобы заставить туркменов слушать себя, нет денег, чтобы иметь нужное количество войск, с помощью которых он мог бы усмирить и подчинить себе туркменов. Высказав подобные фразы, хан добавил, что он лично душою и сердцем предан Государю и готов исполнять все повеления; что он вполне понимает и ценит ту милость, которая ему сделана, когда после того, как он убежал из Хивы в 1873 г., ваше высокопревосходительство не только вызвали его назад и обласкали, но и оставили владетелем ханства, поддерживая его власть и значение силою оружия войск, расположенных на правом берегу. Ввиду своего бессилия над туркменами, хан спрашивал моего совета написать письмо к вашему высокопревосходительству, в котором просить: или чтобы у него в ханстве держали постоянно русские войска, которыми бы он мог наказывать туркменов, или чтобы ему дали денег для той же цели, или наконец, чтобы его величество государь император взял ханство в свою полную власть, а ему, хану, с его семейством назначил содержание. На подобное заявление хана я затруднился дать ответ, кроме того, как «пишите и что от воли государя будет зависеть исход вашей просьбы».

Не знаю решился ли хан на подобный решительный шаг, но видимо, что высказав его, он испугался, потому что начал меня спрашивать: «Если государю угодно будет взять ханство, где мне разрешат жить? Оставят ли меня здесь? Как велико дадут мне содержание? Достаточно ли оно мне и семье моей будет?» и т. д. Понятно, что на все подобные вопросы я мог отвечать только одно: что русский государь не обижает даже таких людей, которые осмеливаются идти против него, как, например, беки Шаара и Китаба, и что понятно, если его величеству угодно будет милостиво отнестись к просьбе хана, то и он, как человек, преданный государю, не будет обижен.

Видя волнение хана и успокоив его, я счел полезным посоветовать ему прежде хорошенько обдумать свою мысль, но отнюдь не разглашать и не сообщать никому; если вздумает писать подобное письмо, то чтобы и письмо это не доверял мирзе, а писал собственноручно, во избежание всяких лишних толков и разговоров.

Хан уехал, но до настоящего времени письма, о котором выше была речь, я пока не получал.

Вернувшись из своей поездки вверх по Аму-Дарье, 27 числа, я нашел в Петро-Александровске двух туркменов с левого берега, представивших мне два письма от старшин туркменских родов иомудов и имралы; копии с переводов этих писем при этом имеют честь вашему высокопревосходительству представить. Одно из писем за 8 печатями старшин, другое печатей не имеет. Содержание писем почти одинаково: в одном жалуются на хана и его правительства за различные притеснения, которые им, туркменам, делаются, и что русская власть допускает делать это, веря во всем только хану; просят разрешить им по делам обращаться ко мне помимо хана и для этого ездить сюда; в другом, более кратко изложенном, но без печатей, просят: или дозволить им откочевать из ханства, или подчинить их себе. Не отвечая на письма на бумаге, я поручил людям, доставившим письма, сказать от меня старшинам, что изложенную ими просьбу я представлю вашему высокопревосходительству, но что, так как туркмены подданные хана хивинского, которого русская власть признает, как хана, то я не имею права иметь с туркменами помимо хана никаких сношений и что вследствие этого не могу дозволить им по делам обращаться прямо ко мне; что туркмены, жалуясь на хана, и сами не могут сказать, что ведут себя справедливо и честно, чему примером служит их частое неповиновение хану и те грабежи, к которым они допускают своих родичей.

Вышеприведенный разговор с ханом и заявления в письмах туркменов, хотя весьма различные между собой по тону, имеют тем не менее большую связь и общность; и с той, и с другой стороны высказывается мысль одна: присоединение ханства к России; не следует ли воспользоваться этими обстоятельствами и теперь же порешить этот вопрос, к которому мы неизбежно должны рано или поздно придти, т. е. присоединить ханство к империи и теперь же занять его?

Смею высказать вашему высокопревосходительству, что настоящее положение ханства действительно не нормально; положим, жалоба туркменов во многом неосновательна; если хан хивинский и казнил нескольких из их людей, то не без причин: если чиновники хана перебрали деньги, то не так много, как они, туркмены, заявляют; тем не менее положение туркменов тяжело; они не могут заставить себя покоряться там, где они привыкли властвовать, подчиняться той власти (сартам, как они говорят, с видимым презрением в письме), которую они признают бессильною, и не могут уважать потому.

Хан бессилен, он сам это сознает и высказывает; если он все время справляется как-нибудь с делами, то только благодаря нашей силе и поддержке. Периодические движения вверенного мне отряда на левый берег в 1874 и 1875 г. поддерживали его власть над туркменами; достаточно было в нынешнем году не пойти, чтобы ханство расклеилось. Пойти снова отряду не трудно; нужно думать, что и опять движение, если оно было бы предпринято, произвелось бы, как и в 1875 году, без выстрела, но мне кажется, что от подобных движений достигается не польза нашим интересам, а прямой вред. Умудренные горьким опытом, туркмены понимают, что с русскими войсками им тягаться не под силу, а потому с 74 года они ни разу не позволили себе какой-либо дерзкий поступок прямо против нас; наши войска, являясь в ханство защитниками хивинского правительства, которое туркмены ненавидят, — волей-неволей озлобляют их против нас, — нас, которым они сами охотно, как видно из приложенных писем, желают и готовы подчиниться.

Так как присоединение ханства к России должно рано или поздно состояться и этот вопрос не может подлежать сомнению, то остается только найти удобное к тому время; время это, по моему мнению, настало.

Считал моим долгом высказать вашему высокопревосходительству свои взгляды на данный вопрос, а затем ожидаю указаний, как поступать, если заявления, подобные сделанным туркменами, будут повторяться.

С глубоким уважением и совершенною преданностью имею честь быть вашего высокопревосходительства покорнейший слуга(подписал) Н. Иванов».

В ответ на это Кауфман предложил Иванову снова сходить на ту сторону, и сам написал военному министру письмо от 25 сентября, из которого мы привели уже одну выдержку насчет Куня-ургенча. Кауфман писал еще, что не может безусловно согласиться с мнением Иванова насчет присоединения ханства, так как это вызовет большие расходы.

Нет сомнения, однако, что присоединение Хивы в данную минуту не вызвало бы никаких усложнений ни во внутренней, ни во внешней политике, так как и саму инициативу этого дела можно было предоставить хану. Расходы занятия покрыла бы сама Хива. Достаточно было бы перевести гарнизон Петро-Александровска в столицу ханства, а на его место прислать из Самарканда новый батальон.

Обошлось бы это не очень дорого, а сберегло бы нам немало денег во время ахал-текинской экспедиции, так как переставшая быть независимою Хива уже не поддерживала бы упорства туркменов.

Конечно, занимать Хиву в 1877 г. было уже поздно, так как у нас на руках была уже война с Турцией, но тем более жаль, что этого не сделано было в 1875 или 1876 г., одновременно с занятием Кокана… Просьбу хана о занятии его столицы русским гарнизоном следовало поддержать. Это не было бы присоединением ханства к России, но мысль Петра 1 о русской гвардии при хане была бы осуществлена. Черняев или даже Абрамов не пропустили бы такого случая и, конечно, не стали бы спрашивать позволения. Припомним, что 1860–1876 годы были временем политики «свободы действий» или развязанных рук, провозглашенной кн. Горчаковым. Черняев взял Ташкент, Абрамов взял Яны-Курган, а знаменитый Невельской занял устье Амура совершенно без всякого разрешения и вполне самовольно, и что же? Один получил бриллиантовую шпагу, другой — следующий чин, а Невельскому воздвигнут памятник! И великого Суворова хотели предать суду за такое же самоволие, но великая Екатерина сказала: «Победителя не судят» и наградила своего верного слугу.

Англичане также многими своими приобретениями обязаны частной предприимчивости, а за нами такого же права признать не хотели.

Между тем красноводский отряд выступил 5 августа, а 30-го вступил в хивинские пределы, причем 130 верст безводного пространства молодые солдаты, из коих состоял отряд, прошли образцово. На кол. Дехча Ломакина ждало посольство от хана с подарками и сластями на 50 верблюдах (это до 600 пудов). Ломакин роздал бухарским посланцам и прислуге 150 червонцев и приступил к бурению колодцев на безводных переходах. 5 сентября он стал на кол. Салах-Бент, в 35 верстах от Куня-ургенча. Сюда прибыл к нему с конвоем из 25 казаков, при 1 ракетном станке, и генерал Иванов.

Ученая экспедиция, как известно, безводных переходов не обводнила, Аму-Дарьи не свернула и крепости на границе Хивы не воздвигла. Однако Иванов не преминул воспользоваться позволением и, сообщив по начальству о появлении воровских шаек на нашей стороне, вопреки уверению полк. Петрусевича, что он никаких шаек не видал, Иванов дождался морозов и 29 января 1877 года перешел по льду на левый берег Аму-Дарьи с 4 ротами, 1 сотней, 4 орудиями и 4 ракетными станками. 1 февраля в Газавате состоялось свидание с ханом. Пройдя опять по иомудским поселениям без выстрела, отряд вернулся 12 февраля в Петро-Александровск.

В рапорте от 15 февраля Иванов изложил по поводу этого похода и своих впечатлений все доводы в пользу прежнего своего представления. Это был, в своем роде, обвинительный акт против хана. Мы изложим обвинения вкратце: 1) Хана не слушаются и не боятся не только туркмены, но и высшие его сановники. 2) Воров и грабителей хивинские чиновники не ловят. 3) Денежные расчеты хана с туркменами невозможно распутать, благодаря нечестности сборщиков. 4) Бессильный сосед крайне вреден для нас своею бездеятельностью. 5) Расчетов по ограблению наших подданных хивинцами добиться невозможно и наш авторитет падает. 6) Если взять это дело в свои руки «и без разбора бить и жечь всех туркменов или тех, на кого укажет ненадежное и нечестное правительство Хивы, наш ореол справедливости, которым мы, русские, главным образом и сильны в Средней Азии, упадет и потускнеет в глазах всего населения». Из этих обвинительных пунктов Иванов делает такой вывод: «Одним словом, с которой стороны на дело ни смотреть, отовсюду исход один — наивозможно скорейшее занятие ханства, и это единственная мера, на которую я могу указать и которою может устраниться настоящее ненормальное и тяжелое для всех положение».

При рапорте Иванов приложил и перевод прошения иомудов, полученного им во время прогулки на той стороне. Оригинальные сравнения соблазняют поместить его здесь, хоть ради курьеза:

«Просьба иомудского народа к начальнику, поставленному от Белого Царя, следующая:

«Наш хан сделался подобен тигру, сановники — подобны свиньям, а старшины — подобны волкам. Защитите бедных жителей, подобных баранам, избавьте их от этих взяточников и хитрых людей… Боясь вашего наказания, мы дрожим, подобно камышу, не зная покоя… Окажите нам справедливость, — и наши мысли будут подобны птицам, летающим на крыльях»»…

Представляя копию рапорта Иванова военному министру, Кауфман оговорился, что «настоящее положение дел в Европе таково, что я не решаюсь предложить этой последней меры, которая несомненно потребует и усиления войск», но что, однако, занятие ханства не представит никакого затруднения в какое угодно время и потому может быть предпринято в каждую минуту, когда его величеству благоугодно будет повелеть это». В ответ на это 19 мая за № 185, военный министр дал Кауфману такое предписание:

«Содержание рапорта вашего высокопревосходительства от 23 минувшего марта за № 2469, о мерах, принятых в Аму-дарьинском отряде к обеспечению спокойствия в крае и в пределах Хивинского ханства, доложено государю императору. При этом, в виду представленного бывшим начальником отдела ген. — майор. Ивановым соображения относительно занятия нами всего Хивинского ханства его величество соизволил повелеть подтвердить тому лицу, которое заместит его в звании начальника отдела, прежнее положительное высочайшее повеление, чтобы не допускать никаких действий или распоряжений, которые могли бы привести к необходимости занятия Хивы нашими войсками, так как подобное действие было бы совершенно противно видам государя императора в настоящее время».

После такого окрика: «руки прочь», а главное, после смены Иванова, аппетиты сразу исчезли и невозможное будто бы существование Хивы тянется благополучно вот уже третий десяток лет, даже без походов по льду на ту сторону!

Передовой отряд и его прогулки на ту сторону не сопровождались почти никакими потерями, а награды вели за собой порядочные: Иванов в 1873 г. был подполковником, а в апреле 1876-го — генералом.

Справедливость требует указать, что предпочитая прямо занять Хивинское ханство, вместо того, чтобы ходить на военные прогулки, Иванов, хотя в первую свою «прогулку» и жег поселки иомудов без милосердия и разбора, в угоду Кауфману, но затем, когда туркмены стали встречать наш отряд с хлебом-солью и потому жечь их, истреблять и палить из пушек было уже нельзя, он не стеснялся докладывать Кауфману, что жечь и бить всех туркмен без разбора несправедливо, что сами «прогулки», даже и без выстрела, причиняют нам только вред, так как мы являемся защитниками ненавидимого правительства и напрасно озлобляем против себя народ, умоляющий нас принять его в наше подданство… Иванов даже смотрит на туркменов «как на будущих русских подданных» (письмо к Кауфману от 16 февраля 1877 г.), до такой степени он был уверен, что Кауфман сумеет убедить государя в необходимости присоединения ханства к России.

Ввязавшись в войну с Турцией и не зная еще, как будет держать себя Англия, наше правительство, естественно, не хотело усложнять свое дело и давать Англии повод к неудовольствию. Понятно также и выражение Милютина о видах государя в настоящее время…

Стоит ли приводить все глупости, печатавшиеся в английских газетах по поводу занятия нами правого берега АмуДарьи? Вздорные запросы, дерзкие, придирчивые ноты английских дипломатов, ссылавшихся на какие-то обещания тогдашнего русского посла, графа Шувалова, задали-таки работу нашему министру иностранных дел. В конце концов выяснилось, что Шувалов, ради успокоения взбудораженных лавочников, заявил им, что в Хиве мы не останемся: накажем ее и уйдем. Но ведь мы так и сделали: в самой Хиве не остались, восстановили дерзкого хана на престоле, взяли с него контрибуцию, приставили к нему караул в виде аму-дарьинского отряда в Петро-Александровске и дали ему дядьку-воспитателя в лице Иванова. Тут и толковать не о чем. Обычные результаты успешной войны англичане не могут допустить для России.

Явная трусость, обнаруживаемая англичанами, при каждом нашем шаге, даже не прямо к Индии (Хива, например, совершенно в стороне, но покорение ее обеспечивает дальнейшие шаги вперед), конечно, должна была привести русских к мысли, что наши вечные соперники кричат недаром и что, вероятно, они лучше нас знают, в чем именно заключается для них опасность. Отсюда прямой вывод: если англичане станут, при каком-нибудь случае, в явно враждебные к нам отношения, надо попробовать пощекотать их в Индии… Англичане щекотки боятся в этом месте.

Что потребовали англичане тотчас после занятия нами части хивинских земель по правому берегу Аму-Дарьи? Тогдашний английский премьер лорд Гренвилль ссылался на категорическое заявление графа Шувалова, что «император не только вовсе не желал завладевать Хивой, но и дал положительные приказания предупредить возможность этого завладения, и что были посланы инструкции, предписывавшие наложить такие условия, чтобы занятие Хивы ни в каком случае не могло быть продолжительным». Ф. Мартенс в своей брошюрке «Россия и Англия в Средней Азии», приводя эту цитату, старается оправдать Россию тем, что она «не имела намерения завоевать Хиву в ту минуту, как была решена военная экспедиция против этой страны». Такое оправдание России не нужно. Она твердо сдержала обещание и Хивы за собой не оставила. Она только заперла ворота, чрез которые прорывались к нам ежегодно дикие орды хивинских туркменов и киргизов, и приставила к воротам караул. Такова собственно роль аму-дарьинского отряда. Хива же осталась полусамостоятельным государством с наследственными ханами и только лишена возможности вредить нам. С нашей стороны это только законная самооборона, и никто в свете не может нам запретить обороняться.

В Хиве мы простояли всего два месяца и покинули ее. Пусть сравнят с этим сами англичане занятие ими Египта на короткий срок, растянувшийся в десятки лет, пусть припомнят также, что Египет ничем перед ними не провинился, тогда как Хива более ста лет всячески задирала нас.

Когда был опубликован мирный договор наш с Хивой, лорд Гренвилль, уступая давлению общественного мнения, послал британскому послу в Петербург депешу от 7 января 1874 г., в шторой указывал на опасности, грозившие сердечному согласию двух правительств, если русские пойдут дальше, т. е. против туркменов и Мерва. Другими словами: «Ну, уж взяли Хиву — Господь с вами, только дальше-то не идите». Сами они указывают нам, куда надо идти…

Горчаков ответил 21 января, что участь туркменов зависит от них самих, а мы им спускать не будем. Англичане получили отпор.

В феврале Гренвилль пал. На его место стал жид Дизраэли, всеми мерами старавшийся вредить России. Депеши и меморандумы летали стаями. Наконец Горчакову это надоело и в депеше от 3 февраля 1876 г. он поручил графу Шувалову передать лорду Дерби (министру иностранных дел в кабинете Дизраэли), что переговоры о среднем поясе, «признанные мало практичными», он считает поконченными и вполне присоединяется «к тем заключениям, в силу которых оба кабинета… вполне сохраняя свободу своих действий, будут по обоюдному желанию принимать в справедливое внимание их взаимные интересы и нужды, избегая, по мере возможности, непосредственного соседства между собою»… Англия не возражала на этот раз. Провозгласив полную свободу действий в Средней Азии с обещанием, насколько это возможно, не подходить к границам Индии, Горчаков наконец вышел на настоящую дорогу.

Первым актом нашей свободы действий было присоединение Кокандского ханства в том же году,[64] через две недели после объявления этой свободы.

В ответ на это англичане задумали присоединить к Индии Афганистан и, среди глубокого мира, без всякого повода со стороны афганского эмира Шир-али, завладели Кветтой, несмотря на энергические протесты эмира. Турецкому послу он сказал по этому поводу следующее: «Англичане поставили караул у задней двери моего собственного дома, чтобы ворваться во время моего сна». Англичане оправдываются договором с келатским султаном, но как город принадлежит Афганистану еще со времен Ахмет-шаха-Дурани, то их оправдания ничего не стоят.

В переговорах с нами об афганской границе они сильно настаивали на присоединении к Афганистану двух независимых владений — Бадахшана и Вакхана, которые когда-то, во время оно, принадлежали предкам Шир-али. Мы согласились, и благодаря этому Афганистан дотянулся до Аму-Дарьи. Почему же теперь о Кветте англичане договариваются не с афганским эмиром, а с келатским султаном?

Затем последовала известная ссора в 1878 году[65] и присоединение к Ост-Индии еще части афганской территории.

Дальнейшим шагом нашим для противовеса англичанам было покорение туркмен в 1881 г. и занятие Мерва в 1884 г. В ответ на это англичане стали укреплять на свой счет Герат, сформировали афганский отряд в 4000 чел. и руководили его действиями. В результате бой при р. Кушке, где афганцы были наголову разбиты ген. Комаровым, а подстрекавшие их англичане первыми бежали с поля битвы, растеряв свои доспехи.

Мы стоим теперь у самых ворот Афганистана… Недавно встретились, наконец, с англичанами на Памире во время разграничения… Пускай теперь разговаривают!

Он же Заманов, Симанов и проч., проходимец, родом персиянин, был беком (правителем) в Гиляне, но почему-то бежал оттуда, принял христианство и стал величать себя за это князем.

Бекович был родом из Кабарды и в мусульманстве звался Искендер-беком. Татары и черкесы с особенной настойчивостию лезли к нам в князья, пользуясь неумением русских полуграмотных толмачей перевести звание бия, бека, хана, султана. Кабарда называлась у нас «Черкасскою землей»; отсюда ясно происхождение громкого титула от Бека — Бекович, да еще с переводом «князь». Этот новый князь был женат на дочери князя Голицына, воспитателя Петра I, и потому пользовался милостию царя.

Описание сибирской экспедиции подполковника Бухгольца оставлено за рамками этой книги — Ред.

Неудача движения к Эркети со стороны Сибири уже была известна Петру I.

Донесение ф.-д. Виндена графу Апраксину 30 апр. 1718 г.

Донесение Кожина Апраксину 13 апр. 1718 г.

В переводе Янги-су значит «новая вода».

Родословная история о татарах Абул-Гази Баядур Хана. Часть II, с. 354.

Хотя Бекович доносил, будто тут умерло всего 500 чел.

Намек на тайное намерение Бековича утвердиться в Хиве и провозгласить себя ханом.

Источники:

Описание зимнего похода в Хиву 1839–1840 гг. М. Иванина.

Хивинская экспедиция 1839–1840 годов, Иванова.

Зимний поход в Хиву в 1830 году. Русский Архив 1901 г. № 4 И. Захарьина.

Там же за 1867 г. «Письма к друзьям» Влад. Ив. Даля.

Там же за 1878 г. Кн. 2-я. Письма Н.А. Перовского к А.Я. Булгакову.

Цена мужчине средних лет, здорового телосложения — 300 р., женщине — 150 р., персияне шли в половину этой нормы.

Демезон был родом швейцарец и знаменит как фехтовальщик: он назначался в былое время судьей на состязаниях офицеров гвардии. Бывши старшим драгоманом азиатского департамента и директором учебного отделения восточных языков, преподавал турецкий язык великому князю Константину Николаевичу.

Если бы хан, устрашенный приготовлениями, выслал пленных ранее, то решено было требовать от него уплаты всех издержек на снаряжение экспедиции, назначив для взноса самый краткий срок; в том расчет, что хан выполнить этого требования был бы не в состоянии, а тогда война сделалась бы неизбежною и наши приготовления не пропали бы даром.

Из них 700 000 было отпущено Перовскому тотчас же, но для сохранения тайны деньги эти требовались не из государственного казначейства, а из общего экономического капитала воен. министерства. В указе министру сказано: «Для употребления по известным ему (Перовскому) предначертаниям Нашим».

Киргизский каламбур: трундук значит сиденье и стульчак.

На самом деле их прибыло двое — Эббот и Шекспир (ред.).

Захарьин уверяет, будто этот дивизион был от конно-регулярного уфимского полка. Странно как-то слышать «конно-регулярный»: если часть регулярная, то никогда регулярною не называется.

Разрезанные пули для действия против конницы.

Для ночных сигналов по принятой во флоте системе; но сухопутные войска никак не могли освоиться с ними и путаница была большая.

Здесь и далее температура указана в градусах по Реомюру (ред.).

Это было важно потому, что под более веский вьюк выбирался более сильный верблюд.

Захарьин пишет; что расстреляно было не два, а три человека, и только после третьей жертвы лаучи смирились. Даль упоминает двоих.

Даже лаучи-верблюдовожатые, жалевшие своих верблюдов, шли пешком, но, видя труды пехоты и затруднительность движения пешим людям, охотно помогали солдатам взлезать на верблюдов, говоря, что пора бы уже простить пехоту и дать ей лошадей. Они полагали, что пехота в наказание за что-либо осуждена идти в Хиву пешком.

Старый суворовский служака.

Заведовал топографами отряда.

Из старых к 1 апреля оставалось только 1500.

В списках Лейб-гвардии Сапёрного батальона Никифоров не значится (ред.).

Пример плохой: против довода о том, что мусульмане не могут подчиняться христианину, приведен пример, что христиане подчиняются мусульманину! Лучше было бы указать на наших казанских татар, на ост-индских подданных Англии и т. п.

Один киргиз, прибывший с караваном с Эмбы, спросил у купца Деева: «Правда ли, что русские уступают эту реку Хиве?» Деев отвечал, что не знает; тогда киргиз с бешенством закричал: «Зачем отдаете нашу землю и за кого считаете нас? Разве мы кузнечики, а не русские подданные?»

Никифорову также поручалось ходатайствовать о персидских невольниках, но он умудрился так себя поставить, что ему уже было не до персиян, и потому вопрос о них даже не был и затронут.

Суеверие приближенных не замедлило отнести причину смерти Аллакула к нарушению им обычного способа езды: получив коляску, хан вздумал тотчас же в ней покататься, а вслед за тем заболел и умер. Коляску замуровали в сарае, где она стояла, и открыли только через 16 лет, в 1858 году, когда в Хиву прибыла новая миссия (Игнатьева), но от великолепного экипажа остались только развалины.

В 1851 г. переименовано Аральским, а в 1855 г. перенесено на урочище Казалу, где построен форт № 1, впоследствии Казалинск.

Упразднен в 1854 г. по его бесполезности.

На ней плавал лейтенант Бутаков, производивший морскую съемку, и знаменитый поэт и живописец Шевченко, бывший тогда рядовым за грехи молодости.

Пароходы привезены в разобранном виде и обошлись в 49 347 р. Первый пароход «Перовский» спущен на воду в феврале 1853 года.

Управлял этот раз краем с 1851 по 1857 год.

Имеются в виду кампании 1860–1867 годов против Коканда и 1867–1868 годов против Бухары (ред.).

Управляющий северной частью ханства, он же главнокомандующий.

С Мангышлака не могли доставить верблюдов вследствие беспорядков, о которых будет сказано в своем месте.

Туркмены стреляли с такой почтительной дистанции, что пули, попадавшие не в голову, не причиняли никакого вреда, но и попавшие в голову двум солдатам — показались щелчками: ни раны, ни сильной контузии не причинили.

Человек весьма нам преданный: в 1870 году он дал знать в форт об опасности, угрожающей Рукину, за что и награжден золотою медалью на георгиевской ленте. Осенью 1872 года он почтил могилу Рукина своеобразною тризною: отпустил на волю двух своих рабов- узбеков.

Вечером к сотне пришла женщина просить возвратить взятого у нее верблюда. В просьбе ей было отказано, и она осталась у лаучей. Весьма возможно, что она и предупредила их о заговоре.

31 января у Ломакина человек десять познобили себе ноги, но так как по его приказанию люди обернули ноги войлоком от кибиток, то ознобления были не опасны.

Мензиль — значит станция, привал, и здесь, следовательно, употребляется в смысле перехода.

В «Русском инвалиде» и в «Военном сборнике» неправильно употреблено название Змукшир. Законы фонетики тюркских наречий не переносят двух согласных в начале слова. Поэтому даже русские слова, вошедшие в употребление у татар, киргизов, сартов и т. д., пишутся с элифом (первая буква азбуки), если они начинаются с двух согласных. Никто из представителей этих народностей не скажет: стол, стакан, староста, а непременно истол, истакан, истароста.

Расстояния измерялись допотопным способом: к орудию привязывалась цепь, и человек, ехавший у конца волочившейся цепи, считал отметки на песке, сделанные передним по голосу заднего. Отчего не были взяты одометры?

Все цитируемые места заимствованы из весьма обстоятельного и — что самое главное — вполне откровенного отзыва главнокомандующего Кавказской армией к военному министру от 2 июня года.

Первый был тогда на пути от Исен-Чагыла к Касарме — значит, еще далеко от м. Урге, второй в Хала-Ата, т. е. в 110 верстах от р. Аму. В «Военном сборнике» ошибочно сказано, будто м. Урге лежит не доходя Касармы.

Для флотилии потребовалось 150 000 пудов саксаула; из них 50 000 пудов должны были выставить на остров Кос-арал жители Казалинского уезда, а 100 000 на Ак-Джар — жители Перовского уезда.

Известно, что верблюд не ест в темноте.

Караван, в котором верблюды идут один за другим, идет, значит, в одну веревку; если дорога позволяет или опасность заставляет, то верблюдов ведут в несколько рядов — в две, три и т. д. веревки.

В «Материалах», изданных на правах рукописи под редакцией генерал-майора Троцкого, говорится, будто утром было тепло и что 1-й эшелон выступил в гимнастических рубахах, а потом пошел дождь, град, снег. Следует предпочитать показания Полторацкого, шедшего с эшелоном.

Теплые портянки по 2 пары, варежки, по 2 гимнастических рубахи и набрюшника были заготовлены средствами самих войск; котелки-манерки для воды обшиты кошмой, чтобы вода не нагревалась.

В том числе для штаба и лазарета.

Либихов экстракт сам по себе в еду не годится: он только приправа, и, чтобы сварить из него бульон, надо положить в котел мяса, сала, перцу, соли, кореньев, картофеля и зелени. Если все это положено, то, конечно, вместо Либихова экстракта можно положить и топор — все равно суп будет на славу!

Он был прощен еще в 1858 г., явившись с повинною к Катенину, тогдашнему оренбургскому генерал-губернатору.

Кроме этого офицера дозволено было участвовать в экспедиции американцу Мак Гахану, корреспонденту «New York Times». Никому из остальных иностранных подданных, просивших позволения участвовать в экспедиции, этого разрешено не было. Один из французских бригадных генералов, Де-Курси, также получил отказ. Отставной капитан английской службы Гарфорд, живущий постоянно в Алупке, обещал даже ехать на собственный счет, повиноваться русскому начальству и не иметь никакого сношения с редакциями газет и журналов, соглашаясь отдавать все свои письма на прочтение в штаб отряда. Но даже и эти лестные для нас условия приняты не были.

Это по рапорту Скобелева, в рапорте же Ломакина от 21 мая показано только 170.

Аксак — хромой по-татарски, по-персидски Ленг. Дело, очевидно, идет о Тимур-Ленте, или, по русскому произношению, Тамерлане. Название «Давлет-гирей» — покровитель царств — киргизы, как видно, отнесли к своему славному и действительно покорителю царств — Темерлану. А наш Бекович шел по берегу моря, гае построил укр. Девлет-Гирей, и едва ли строил еще и здесь.

Некоторым частям пришлось еще сделать до 500 верст зимой для добывания верблюдов, другим еще от форта до Киндерли и Карабугаза 1040 верст.

Написано в 1903 году (ред.).

После каждой своей экспедиции, каковы Самаркандская, Хивинская и Коканская, Кауфман обязательно выезжал в Петербург, где и сидел подолгу, вызывая нарекания в русских газетах.

Ф. Мартенс уверяет, будто Коканд присоединен в 1866 г., но тогда взят был только Ходжент. Ханов кокандского и хивинского он называет эмирами также неправильно. Предмет действий смешивает с базой.

Имеется в виду 2-я англо-афганская война (ред.).